Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 32

И эту мысль нужно обязательно донести до ушей командования. Это они могут быстро масштабировать производство даже в условиях армии. Я обеспечил отряд, егерскую его часть, новыми пулями. Но ведь можно было всех егерей снабдить таким оружием.

Сам Давыдов сейчас сидел без привычного парадного великолепия, в одежде, представлявшей собой странную смесь гражданского платья и гусарского обмундирования. Доломан оставался, но всё остальное скорее напоминало наряд небогатого мещанина, собравшегося в дорогу.

Похоже, Денис Васильевич давно мечтал избавиться от всего, что делало его похожим на обычного армейского офицера. И теперь, вырвавшись из полковых порядков, пользовался этой возможностью с явным удовольствием.

Совещались мы в большой избе на краю деревни. Дверь держали открытой, поскольку внутри было душно, пахло табачным дымом, сырой древесиной и лошадиным потом, въевшимся в одежду. За окнами слышались удары топоров, ржание коней и ругань солдат, которым поручили устраивать временную стоянку. Люди ещё только осваивались на новом месте, а командиры уже решали, каким образом отправить их воевать.

— Братцы, великие дела нас ждут! — провозгласил Давыдов, обведя собравшихся оживлённым взглядом. — Но прежде надобно обустроиться. У кого имеются предложения, как сделать это лучше, выслушаю каждого. Ну и где? Нынче поговорим, да в путь. День и завтра идем. Но после все… стоим.

И вот тут я даже не знал, как относиться к подобной демократии. С одной стороны, похвально, что командир готов прислушиваться к подчинённым. С другой — выглядело всё так, словно Денис Васильевич вырвался наконец на оперативный простор, а что делать дальше, пока представлял весьма приблизительно.

Впрочем, выпячиваться я не спешил. На меня и без того посматривали трое ахтырских офицеров, которым явно не нравилось присутствие фельдфебеля на совете. К Авсею они относились терпимее. Есаул всё-таки командовал сотней и принадлежал к казачьей старшине. А я для них оставался нижним чином, которому по всем правилам следовало стоять у дверей и ждать приказаний.

— Да чего тут долго думать, ваше высокоблагородие? — заговорил Авсей, когда большинство присутствующих уже высказалось. — Место нам надобно выбрать у старой дороги. Верстах в четырёх или пяти от неё. Станем в лесу, посты выставим на подходах — и всякого незваного гостя заранее приметим. А самим на промысел ходить сподручно. С утра вышли, к полудню уже можно и трофеи собирать.

Он говорил обстоятельно, но при этом то и дело поглядывал на меня, словно ожидал одобрения. Или, наоборот, боялся, что я сейчас начну возражать.

— Всё вам, казакам, трофеи собирать, — пробурчал один из ахтырских офицеров, недовольно покосившись на есаула.

Тот самый поручик, Шадрин. Вот уж кого я совершенно не желал видеть в нашем отряде! Как этот человек вообще находился среди людей, большая часть которых считала его трусом, лжецом и откровенной сволочью, оставалось для меня загадкой?

Причём некоторые, насколько я понимал, не ограничивались мысленным осуждением. Взгляды на поручика бросали такие, что будь они материальны, беднягу давно пришлось бы хоронить.

Авсей на этот выпад поручика промолчал. И правильно сделал. Сейчас устраивать ссору не имело никакого смысла. А вот мне стоило подумать, каким образом разобраться с господином Шадриным. Пока на ум приходило только одно — прибить его где-нибудь по-тихому.

Но решение слишком радикальное, да и совершенно не соответствующее моим представлениям о справедливости. Гораздо красивее было бы поймать поручика на очередной подлости, желательно такой, после которой никакие Васильчиковы не сумели бы его выгородить. Впрочем, подставлять подобную мразь, скорее всего, даже не понадобится. Он и сам обязательно что-нибудь учудит. Главное — оказаться рядом в нужный момент.

— Ну а чего же фельдфебель егерский помалкивает? — неожиданно обратился ко мне Давыдов, чуть подавшись вперёд. — Мне тут говаривали, дабы я тебя оттираю, а иной раз и послушать полезно. Так что скажешь?

В его голосе послышалась насмешка. Не злая, скорее снисходительная, но оттого не менее неприятная. Я уже замечал, что Денис Васильевич смотрел на меня как на мальчишку, которому иногда позволительно совершать забавные выходки.

Даже историю с Анной он, похоже, воспринял именно так: взрослый человек наблюдает за детскими сердечными переживаниями и снисходительно улыбается. Что ж, возможно, придётся заново доказывать собственную состоятельность. Личного дела, которое можно было бы положить перед Давыдовым, у меня не имелось. Зато слухов и рассказов о наших похождениях ходило достаточно. Но одно дело слышать о чьих-то подвигах, другое — самому убедиться, что человек способен не только хорошо стрелять, но и соображать.

— Нельзя нам сейчас всей силой обрушиваться на французов, ваше высокоблагородие, — начал я, стараясь говорить спокойно, хотя уже по первым недоумённым взглядам понял, что вступление выбрал не самое удачное.

Авсей даже голову повернул, словно хотел спросить: «Ты чего, брат, несёшь? Мы ведь для того сюда и пришли, чтобы французов бить!» Да и остальные выглядели не намного понятливее.

— Представим, что завтра мы нападём на фуражирную команду, — продолжил я. — Разобьём её, возьмём обоз, несколько пленных. Замечательно. А что дальше? Мы не знаем ни порядка движения неприятельских обозов, ни времени выхода фуражиров, ни того, как часто по дорогам проходят пополнения и какие силы их сопровождают. Между тем порядок в армии Бонапарта налажен весьма основательно. Если мы сумеем его установить, то сможем наносить удары не наугад, а там, где это принесёт наибольшую пользу. Нужны сведения.

Я сделал небольшую паузу, посмотрел на Давыдова и продолжил:

— Сейчас мы можем потратить силы двух сотен бойцов на уничтожение одного небольшого отряда. А потом неприятель усилит охрану, изменит маршруты, начнёт высылать разведку. И всё — удобного случая больше не представится. Потому предлагаю сперва узнать, как устроено движение неприятеля, а уже после выбирать, кого именно и где бить. Причём так, чтобы французам пришлось гадать, откуда мы появимся в следующий раз.

В избе стало тише. Даже за окном словно перестали стучать топорами, хотя, конечно, это только показалось. Я понимал, что говорю несколько непривычные для собравшихся вещи. Здесь находились люди храбрые, инициативные, умеющие рубиться и вести за собой солдат. Они мечтали вырваться из-под власти армейских штабов и наконец-то воевать по собственному разумению. Но свобода действий не означала необходимости бросаться на первого встречного француза.

— Пока разведаем, пока выясним, кто чего стоит, да установим порядок движения неприятеля, время и пройдёт, — возразил Давыдов, уже без прежней насмешки. — Нам три седмицы дали, чтобы показать, на что способны.

— Как будет угодно вашему высокоблагородию, — спокойно ответил я, чуть склонив голову, но не отводя взгляда.

И, признаюсь, получил некоторое удовольствие от произведённого впечатления. Не знаю, насколько успешно мне удалось воспользоваться своим природным артистизмом, но сейчас я всем видом старался показать: если хотите действовать по-взрослому, то и решения принимать следует соответствующие. Кто тут ребенок? К кому нужно снисхождение?

Давыдов провёл ладонью по усам, бросил взгляд на разложенную перед ним карту и задумался.

— Тогда надобно всё это узнать, — наконец произнёс он. — Причём как можно скорее.

Вот оно. Инициатива, как известно, всегда находит своего исполнителя. Я и сам понимал, что после такого разговора отмолчаться уже не получится. И прежде чем будет произнесен приказ, более выгодно, чтобы я сам выдал рвение…

— Я добуду языка, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Во всяком случае, постараюсь.

— Кого? — переспросил Давыдов, удивлённо приподняв брови.

— Языка. Человека, который сможет рассказать о расположении неприятельских частей и порядке их передвижения. Желательно офицера. Хотя опытный сержант, давно служащий в армии, тоже подойдёт. Такой иногда знает больше, чем молодой лейтенант.