Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 31
Я не хочу этой свадьбы. Молю вас о помощи.
Я должна была ответить вам тогда, когда вы столь дерзким образом ворвались в нашу ни к чему не обязывавшую беседу с господином Давыдовым. Должна была, но растерялась.
Между нами пропасть. Однако, стоя на одном её краю, я смотрю на вас, находящегося на другом, и чувствую, что вы мне тоже не безразличны.
Ваша Анна'.
Я опустил письмо.
Дышать стало тяжело. Пришлось приложить немало усилий, чтобы слёзы не выступили на глазах. В этом молодом теле, которое порой слишком бурно реагировало на подобные вещи, совладать с чувствами оказалось куда сложнее, чем хотелось бы.
Буян словно почувствовал моё состояние, повернул голову и попытался ткнуться мордой мне в колено.
— Что случилось? Отчего ты сам не свой? — всполошилась Аглая.
— Письмо от Анны. На, прочитай… — Я протянул ей лист. — И что мне теперь делать?
Вопрос прозвучал совершенно искренне.
Хотя даже если бы у меня имелся выбор, я, скорее всего, поступил бы так, как считал необходимым.
А выбора у меня сейчас не было. Или был?
Глава 13
Деревня Мольково.
4 августа 1812 года.
«Прочь из головы!» — гнал я посторонние мысли.
Что мог я сделать? Сорваться, бросить всех, службу, наплевав на товарищей, рвануть спасать свою… А кого свою? Признания не было. Оно может и не решило в пользу безрассудного поступка и по сути дезертирства. Но так хотя бы я мог предполагать свои действия после того, как вернусь с задания. Вернусь же?
Но Потапыча… задев его за больное — отцовство по отношению ко мне, я попросил по возможности что-нибудь узнать. Через ту дамочку, что воспитательница или мучительница Анны, или еще через кого…
Но пока мне нужно думать о другом. Чтобы соответствовать и не столько Анне и ее статусе, не в ней единой дело.
Мы отправились еще затемно, загибая сильно на север, чтобы с гарантией обойти основные силы неприятеля. Двигались быстро. Не было ни одного человека, который был бы вынужден передвигаться пешком. Квартирмейстерство выделило двадцать пять лошадей, так что все егеря конные, ну и еще в двух телегах сидели.
В бою добудем коней. Если уж командование не сподобилось обеспечить всем нужным. Но это будут уже точно НАШИ кони.
К полдню, преодолев никак не меньше двадцати верст, мы остановились. Название деревушки
— Вот это у меня воинство! Так воинство! — приговаривал Денис Васильевич Давыдов, расхаживая по небольшому помещению в приземистой, почти разваливающейся избе.
Уже то хорошо, что я присутствовал на этом своеобразном военном совете отряда, который с полным правом мог носить имя своего командира.
И, несмотря на то что в последнее время всё чаще замечал в себе проявления не самых приятных эгоистических качеств, был этим обстоятельством вполне удовлетворён.
Хотя некоторые личности из присутствующих меня не просто раздражали. Одного человека я с огромным удовольствием отправил бы обратно в расположение Ахтырского полка, лишь бы не маячил перед глазами и не доводил до греха. Иначе рука сама тянулась то к эфесу сабли, то к рукоятке пистолета.
Речь, разумеется, шла о поручике Петре Леонтьевиче Шандрине.
Радовало лишь то, что мы находились в одном отряде всего сколько-то часов. И что ахтырцы держались несколько в стороне.
Сразу после присоединения наших егерей к ахтырцам, уже готовым к выступлению, двинулись севернее большой дороги. Теперь расположились в небольшой деревушке, верстах в шести-семи от Смоленска.
И даже за это короткое время стало понятно, что сам Давыдов поглядывает на поручика таким образом, что тот заметно теряется под его взглядом. И если бы волки выбрали прямо сейчас Шандрина и сожрали его, то подполковник — я бы не удивился — достал бы гитару и сыграл бы что-нибудь веселенькое.
Уж не засланный ли это казачок?
Ни на грош не поверю, что Васильчиковы, которые воспринимали Ахтырский полк едва ли не как собственную вотчину, отпустили целую сотню гусар во главе с подполковником Давыдовым и при этом не позаботились о том, чтобы иметь среди них собственные уши и глаза. Похоже, что среди гусар еще те интриги и войны.
А значит, за Шандриным следовало присматривать. И очень внимательно. Если что, то волкам не мешать.
А в целом отряд подобрался словно по моему заказу. Впрочем, возможно, так оно и было. Бумагу, в которой я изложил своё видение организации небольшого подвижного соединения, я передал командованию ещё раньше.
И теперь, глядя на собравшихся людей, невольно находил в устройстве отряда немало знакомого. Того, что о чем я писал. Тут и малая артиллерия. Пушки, маленькие такие. Которые перевозили на телегах. Тут и мобильность, обязательное присутствие прикрытия из стрелков-дальников, ну или — если в мыслях, что можно и так — снайперов.
Да и не своё это было видение, если разобраться. Скорее, я попытался приспособить к нынешним реалиям опыт действий малых и средних боевых групп, выстраданный кровью, потом и лишениями во время Второй мировой войны и последующих конфликтов, которые в моей прежней жизни принято было называть локальными.
Разумеется, перенести всё это в кальке в девятнадцатый век невозможно. Ни тебе радиосвязи, ни автоматического оружия, ни транспорта, способного за несколько часов перебросить людей на сотни километров. Зато оставались внезапность, разведка, манёвр, умение сосредоточить силы там, где противник меньше всего ожидает удара. И, пожалуй, главное — способность командира думать, прежде чем бросать людей в бой.
Давыдов же думает? Была надежда. Учитывая уже то, что он собрал свой Совет и я на нем, — в моих глазах мудро.
Основу отряда составила сотня ахтырских гусар. Ровно сто человек, включая офицерский состав и самого Дениса Васильевича Давыдова. Ещё придали казачью сотню, которой командовал есаул Авсей. Ну и наш егерский отряд, в котором под моим непосредственным началом оставалось шестьдесят четыре человека. Итого двести шестьдесят четыре бойца и офицера — сила для партизанской войны весьма внушительная, особенно если пользоваться ею с умом.
Вот только, глядя на Авсея, я невольно задумался: а не податься ли мне в казаки? Где тут записываться в донские? Интересно, имеется ли вообще возможность человеку моего происхождения войти в это своеобразное воинское сообщество?
Судя по тому, как продвигался по служебной лестнице мой знакомец, дело могло оказаться весьма выгодным. Ещё недавно он командовал казаками, приданными моему отряду, а теперь вот есаул, начальник целой сотни. По сути, офицер, пусть казачьи чины и имели свои особенности. А я? Командую шестью десятками егерей, которые успели повоевать так, что иным полкам за целую кампанию подобного не доводилось, а сам всё ещё фельдфебель. Ни на грамм не офицер.
Нет, я прекрасно понимал, что Авсей получил своё повышение не за красивые глаза. Он действительно отличился, причём неоднократно. Правда, большая часть этих подвигов совершалась либо с моим непосредственным участием, либо благодаря предложенным мною решениям.
Но были у казака и самостоятельные заслуги. Слышал я, например, что он со своими людьми перехватил большой отряд польских улан, сумевших обойти расположение русских войск. Поляки двигались с порохом, и, судя по всему, намерения имели самые скверные. До Второй армии Багратиона им оставалось каких-нибудь три-четыре часа ходу.
Меня особенно насторожили бочки с порохом, о которых говорил Авсей, замки от французских ружей.
Неужели я открыл этот самый ящик Пандоры? Показал неприятелю оружие и способы его применения, которые теперь могли обернуться против нас самих? Ведь французские инженеры ничуть не глупее русских, а уж Наполеон прекрасно умел перенимать всё полезное, особенно если речь шла об уничтожении противника.
Если так, значит, придётся совершенствоваться ещё быстрее. Раз уж мы ввязались в своеобразную гонку вооружений, останавливаться нельзя. Иначе однажды обнаружишь собственное изобретение под ногами, причём в самый неподходящий момент.
