Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 33
— Занятно… Фельдфебель, ты понимаешь, что, захватив пленного, мы тем самым уже начнём боевые действия? — вмешался поручик, явно обрадовавшись возможности вставить своё слово. — Ты себе же перечишь.
Вот сидел бы и молчал. Мне даже пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать вслух всё, что я о нём думаю. Впрочем, довод был не совсем бессмысленным. Исчезновение французского солдата или офицера могло вызвать поиски, а те — насторожить неприятеля.
— В неприятельской армии дезертиров хватает, — ответил я. — Один человек может исчезнуть по множеству причин. Если взять его тихо, не поднимая тревоги, никто сразу не узнает, что произошло. А если даже узнают, то ещё не скоро поймут, кто именно это сделал. Тут, ваше высокоблагородие, либо пробовать, либо прикажите егерям спать отправляться. И если брать его с шумом, то это не будет нападение на фуражиров. Неприятель сочтет действия разведывательного характера. И будет думать в этом понимании.
Последние слова прозвучали резче, чем следовало. Почти как ультиматум. Давыдов прищурился, но не рассердился. Он ещё некоторое время разглядывал меня, словно решал, действительно ли я понимаю, на что вызываюсь, а затем коротко кивнул.
— Хорошо, фельдфебель. Попробуй, — произнёс он. — Только людей зря не клади. И чтобы к утру знать, чего ты добился.
Глава 14
Западнее Смоленска.
4 августа 1812 года
Мысли об Анне не давали мне покоя. Она попросила о помощи, а я сейчас не мог эту помощь предоставить. И, к собственному удивлению, обнаружил, насколько трудно удерживать себя от совершенно безрассудного поступка.
Казалось бы, я человек взрослый, знающий, что такое служба, долг и необходимость подчинять собственные желания обстоятельствам. Но стоило вспомнить её письмо, как вся эта рассудительность начинала трещать по швам.
Наверное, девочки в определённом возрасте мечтают о прекрасном принце, который прискачет на белом коне и освободит их из высокой башни. Причём башня эта, если разобраться, чаще всего олицетворяет родительскую строгость, запреты и невозможность распоряжаться собственной судьбой.
У мальчишек, видимо, имеется похожая мечта. Только роли распределяются иначе. Необходимо непременно убить дракона, разрушить темницу и вывести прекрасную пленницу навстречу солнечному свету. И тогда она осчастливит пубертата своей лаской.
Вот этого самого мальчишку, пубертата, внезапно проснувшегося во мне, пришлось задавить куда поглубже. И, возможно, именно поэтому я так охотно вызвался добывать языка. Не хотелось сидеть на месте, думать об Анне и понимать, что ничего не могу изменить.
А еще… не признания от нее не было? Нет. Кто она мне? Все! Первым делом самолеты… боевая работа, ну а девушки потом.
— Скажи, Платон, а не оттого ли ты сам вызвался, что землянки копать не желаешь? — усмехнулся Ванька, когда мы верхом двигались по узкой лесной тропе. — И я лучше со штуцером, чем с пилой и топором.
Он ехал немного позади, пригнув голову под низкими ветвями. Кони ступали осторожно, время от времени фыркая и отмахиваясь хвостами от назойливых насекомых. Лес стоял густой, летний, пропитанный запахами хвои, прелых листьев и нагретой солнцем земли. Под копытами иногда хлюпала вода, оставшаяся после недавнего дождя.
— Ты раскрыл мой великий замысел, — ответил я, оглянувшись на товарища. — Особенно не люблю таскать брёвна. Потому и решил французского майора притащить. Он, должно быть, легче.
— Но тоже бревно, если судить, — с видом мудреца изрек Болагур.
Ванька тихо засмеялся, но тут же осёкся, когда я поднял руку. Всего нас было десять человек. Брать больше я счёл опасным. Мы отправлялись не на бой и даже не на обычную разведку. Требовалось незаметно подобраться к неприятелю, выбрать подходящего пленного, захватить его и доставить обратно. Для подобной работы лишние люди означали лишний шум, больше следов и большую вероятность того, что кто-нибудь попадётся на глаза.
Весь день мы двигались западнее расположения нашего отряда, стараясь приблизиться к основной массе французских войск. Дороги обходили, открытых мест избегали, несколько раз останавливались, прислушиваясь к далёким звукам. В одном месте до нас донёсся стук колёс и французская речь. Мы переждали, пока обоз пройдёт, и только потом продолжили путь. К вечеру добрались до небольшого лесного урочища, где заранее наметили место для лошадей.
— Ефим, Карп, Митроха остаются здесь, — распорядился я, спешиваясь. — Коней держать готовыми. Если придётся отходить с преследованием, встречаете нас на этой тропе. Ефим, наблюдение за подходами на тебе. Без нужды не стрелять. И только когда открытый враг будет, не по нам. Нечего рисковать.
— Понял, Платон Афанасьевич, — ответил Ефим, принимая поводья и одновременно оглядывая ближайшие деревья.
— И ещё, — добавил я, оглядев четверых. — Если услышите стрельбу, не вздумайте всей компанией бежать нам навстречу. Двое должны оставаться с лошадьми при любых обстоятельствах. Потеряем коней — пешком далеко не уйдём.
Карп согласно кивнул. Митроха принялся осматривать ремни на сёдлах, а Иван Тихий, как обычно, не чета своему тезке-балагуру, не произнёс ни слова, только проверил затравку своего штуцера. Семь человек, включая меня, двинулись дальше.
Поначалу шли пригнувшись, пользуясь кустарником и неровностями земли. Затем, когда впереди между деревьями начали появляться просветы, пришлось опуститься на четвереньки, а после и вовсе лечь на живот. Я заранее приказал каждому справить естественные надобности. Звучит смешно, но любой, кому приходилось часами лежать неподвижно, прекрасно поймёт, насколько важна подобная мелочь.
Солнце уже клонилось к горизонту. Под деревьями сгущались тени, а из низин поднималась сырость. Трава была высокой, местами доходила до груди лежащему человеку. Она цеплялась за пуговицы, щекотала лицо, оставляла на одежде влажные полосы. Комары, словно почуяв неподвижную добычу, немедленно воспользовались случаем. Еще и муравьев было немало. Так что ощущения, разбавленные злобой от укусов мурашей, были не самые приятные.
Я пополз первым, стараясь не приподнимать плечи. Рядом, немного левее, двигался Ванька. Тихон со своими людьми держался правее, почти у самой кромки редкого кустарника.
Навык передвижения по-пластунски мы отрабатывали постоянно. Поначалу егеря выглядели довольно забавно: кто-нибудь непременно задирал зад, другой слишком высоко поднимал голову, третий пытался двигаться так быстро, что шуршание слышалось за десяток шагов. Теперь же дело обстояло куда лучше. Люди научились использовать локти, колени, складки местности и даже направление примятой травы. Сам я тоже изрядно повысил, ну или вспомнил, эти навыки.
Примерно через полчаса медленного, предельно осторожного, передвижения поднял ладонь. Все немедленно замерли. Затем медленно опустил руку, разрешая короткую передышку. Пять минут мы лежали неподвижно, слушая лес. Где-то стучал дятел. В стороне негромко переговаривались птицы, а ещё дальше доносился глухой, почти непрерывный гул большого военного лагеря. В нём смешивались человеческие голоса, ржание, скрип телег, отдельные выкрики и металлический звон. Иногда, но звучали выстрелы. Французы были близко.
Когда мы отступали вместе со Второй армией, я старался запоминать места, пригодные для крупных стоянок. Это было несложно: удобных сухих пространств среди лесов, болот и перелесков встречалось не так уж много. Русские войска пользовались ими, а следовавшие за нами французы зачастую устраивались там же.
Нынешнее расположение неприятеля я предположил именно таким образом. И не ошибся. Удивительно только, что еще не так давно тут был русский лагерь, а трава или отросла, или с той стороны, что мы «заползали» в лагерь врага, оказалась высокой. Впрочем, тут, почти в лесу, в редколесье, могли и не стоять русские войска, которых было сильно меньше, чем французов сейчас.
