Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 25

— А ежели уходить придётся быстро? — спросил он, не отводя взгляда.

Вот на это красивого ответа у меня не нашлось. На войне почти всё однажды приходится делать быстро, в темноте, под огнём и вопреки собственным разумным правилам. Я мог сейчас пообещать порядок, записи, ответственность. Но не мог честно пообещать, что никогда не случится отступления, после которого никто не вернётся проверить оставленное.

— Будем решать до того, как поставим, — сказал я наконец. — Не тогда, когда уже бежать надо. И будет уже об этом. Война… врага нужно истреблять.

Козьма кивнул, хотя по лицу было видно: вопрос для него не закончился. Для меня тоже. Я снова взял деревянный образец, взвесил на ладони и вдруг ясно представил его в грязи возле дороги, присыпанный прошлогодней листвой. Войска пройдут, уйдут дальше, а потом сюда вернётся человек, которому требуется всего лишь добраться до собственного дома.

— Сегодня только пустые образцы, — сказал я. — Проверим, что переживёт перевозку, что после сырости поведёт. С остальным торопиться не станем. Ну и подумать нужно: как лучше, может и в глиняном исполнении? Горшков набрать?

— Ну, это верно, — отозвался кузнец с заметным облегчением. — Мне самому ещё переделать кое-что надо. Пробовать можно и так и по разному.

Мы подвинули стол глубже под навес из рогожи. Я принёс с телеги сухой холст, Козьма убрал инструмент, которому вредила сырость, и заново разложил работу. Никакой чудесной мастерской у нас не было: три воза, уголь, несколько хороших рук и постоянная необходимость выбирать, на что потратить время. Но именно здесь моя выдумка переставала быть выдумкой, и оттого каждый недостаток становился важным.

Из-за телеги вдруг донёсся детский смешок. Короткий, неожиданный, словно девочка сама испугалась, что сумела засмеяться. Козьма замер с напильником в руке, потом посмотрел на меня. Я сделал вид, что занят пометками, давая ему возможность спокойно отвернуться и вытереть лицо.

Работу мы продолжили. Только теперь я уже не торопил его и внимательнее слушал каждое возражение. Французы никуда не делись, война тоже, и завтра от нас снова могли потребовать всё сразу. Но сегодня на краю лесной поляны у меня ещё оставалось время подумать, что именно мы собираемся после себя оставить.

* * *

Смоленск.

2 августа 1812 года.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли стоял прямо, демонстрируя подчинённым такую военную выправку, какой многие офицеры не приобретали даже за десятилетия безупречной службы.

Говорят, подобное должно быть в крови: армейская дисциплина, осанка, особенный взгляд, неизменно исполненный решимости. А ещё требовалось железное терпение, с которым могли бы сравниться разве что лучшие из врачей, ежедневно наблюдающих человеческие страдания и вынужденных сохранять хладнокровие.

Все это было у Михаила Богдановича. Больше, чем у большинства офицеров. А учитывая то, что Барклай-де-Толли знал о критике в свой адрес. Такой критике, когда пора бы и вызывать на дуэль. А он сдерживался. Цели и задачи заключались уж точно не в выяснениях отношений. Все это на потом… Сейчас враг топчет русскую землю.

Михаил Богданович вынул левую руку из кармана мундира и осторожно завёл её за спину. Только эта небольшая особенность не позволяла назвать стойку русского главнокомандующего безупречной. Впрочем, все знавшие его люди понимали, что дело вовсе не в прихоти или неуважении к мундиру. Рука была ранена, и последствия того ранения остались с генералом на всю жизнь.

Иногда Барклай в разговорах с близкими называл свою левую руку «Яковом Виллие». Именно так звали знаменитого хирурга, который некогда спас её от ампутации. Операция оказалась сложнейшей, восстановление долгим, и всё же рука сохранилась. Она уже никогда не могла полностью разгибаться, движения причиняли неудобство, но пальцы слушались, а сам Михаил Богданович давно научился не обращать внимания на ограничения.

Ранение он получил при Прейсиш-Эйлау, в одном из самых кровопролитных сражений начала девятнадцатого века. Русская армия тогда выдержала страшный натиск французов, и Барклай имел полное право гордиться собственным участием в той битве. Наверняка нашлись бы генералы, которые при каждом удобном случае напоминали бы подчинённым о своей ране, демонстрируя, что они не паркетные военные, а настоящие солдаты. Но Михаил Богданович подобного не любил.

Да и гордиться победами ему приходилось с оглядкой. Прейсиш-Эйлау, затем Фридланд, тяжёлые кампании, отступления, бесконечные споры о том, кто виноват в неудачах. Всё это давно приучило его сдерживать чувства и оценивать происходящее прежде всего с точки зрения пользы для армии.

Командующий окинул взглядом собравшихся высших офицеров.

— Господа… мы объединили армии, — констатировал Барклай.

Был бы на его месте, присутствующий тут же князь Багратион, то шампанское лилось рекой. Радость бушевала в Смоленске. Барклай-де-Толли не давал веселиться. Он требовал работы и сосредоточенности.

Командующий Второй армией Багратион смотрел на Барклая, как собака на волка. Бывший командующий, ибо объединенная армия предполагала некоторые кадровые решения.

— Пока это все, господа. Жду на совет вас через три часа. Подготовьтесь, могу поднять любого, — сказал командующий, смотря при этом на генерала Беннегсена.

Вот еще один конфликт и почти что враг для Барклая, которого многие считали выскочкой. При этом Леонтий Леонтьевич Беннегсен был назначен… Да ни на какой должности он не состоял. Так, ошивался в армии, как… никто и все одновременно. Дружба генерала с императором, то, что Беннигсен ранее постоянно был начальствующим над Барклай-де-Толли… Все это сильно мешало работе. И явно же вредило дело.

Но этого «советника» без должности командующий игнорировал, может и зря не замечал, что Беннигсен уже сколотил оппозицию против командующего. Оставалось только Багратиона подтянуть в свою компанию.

— Господа, я не задерживаю вас. Князь, — обратился Барклай к Багратиону. — Останьтесь на приватный разговор.

— Вы и меня прогоняете? — спросил Беннигсен.

Да таким тоном, словно бы он император, выгнать которого просто не возможно.

— И вас… –коротко ответил Михаил Богданович Барклай-де-Толли.

Беннигсен так посмотрел на командующего, словно бы тот учинил столь вопиющее непотребство, которое ну никак не может случится в обществе.

Барклай даже не посмотрел в сторону уходящих генералов.

— Вы готовы говорить со мной не чинясь? — спросил Барклай-де-Толли у князя Петра Ивановича Багратиона, как только дверь закрылась и они оказались наедине.

— Не вижу возможности делать это прилюдно, однако не нахожу препятствий для откровенного разговора наедине. Да, не чинясь, Михаил Богданович, — ответил Багратион.

Оба командующих русскими армиями, один из которых одновременно являлся главнокомандующим всеми действующими силами, некоторое время смотрели друг другу в глаза. Им не требовалось объяснять, насколько испортились отношения. Между ними давно пробежала такая чёрная кошка, что говорить о прежнем товариществе, сложившемся ещё в минувших кампаниях, теперь было почти невозможно.

— Друзьями мы с вами, полагаю, уже не станем, — произнёс Барклай. — У нас слишком разные взгляды на слишком многое.

— В этом я с вами соглашусь, Михаил Богданович, — ответил Багратион. — Но смею заметить, что не только со мной вы не можете дружить.

— Я переживу. Главное — Отечество спасти.

— Мы все считаем, что — это главное. Но, к моему глубокому сожалению, есть и еще немало чего, — говорил Багратион.

Он дождался приглашающего жеста хозяина кабинета и опустился в кресло.

Для встречи выбрали вполне приличный дом, особенно если сравнивать его с сырыми походными шатрами, в которых генералам приходилось проводить последние недели. При этом все заметили, что главнокомандующий не пожелал занимать лучшие губернаторские покои, предпочтя небольшое административное здание, которое горожане по привычке называли ратушей, хотя таковой оно никогда не являлось.