Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 26
Обстановка кабинета была добротной, но несколько старомодной. Тяжёлые шкафы, массивный письменный стол, кресла с высокими спинками и широкими подлокотниками. Мебель изготовили, судя по всему, ещё в первой половине минувшего столетия, когда особенно ценились голландская основательность, прочность и почти полное отсутствие изящества.
На столе лежали карты Смоленской губернии, испещрённые карандашными отметками, несколько донесений и раскрытая чернильница. В углу стояли походные часы, мерно отсчитывавшие время. Как бы не то, сколько именно осталось Барклай-де-Толли пребывать в должности главнокомандующего.
— Я прочитал и вашу реляцию, и донесение генерала Раевского о сражении при Тишковке, — начал Барклай. — Как главнокомандующий, имею некоторые замечания, хотя изменить случившееся уже невозможно. По моему мнению, вы могли продержаться ещё день. По крайней мере, утром следующего дня имелась возможность нанести неприятелю дополнительные потери и даже перейти в ограниченную контратаку.
Сказано это было совершенно в духе Михаила Богдановича. Никакой лести, поздравлений, восторженных восклицаний, которыми теперь изобиловали разговоры вокруг Багратиона. Князь даже ожидал письма от императора Александра с поздравлением по поводу первого столь значительного успеха русской армии в нынешней кампании.
Но Барклай был человеком сухим, настолько прагматичным и прямолинейным, что подобные качества порой раздражали даже собственных подчинённых. Добиться от него похвалы считалось почти невозможным делом.
Какая же злость бушевала в этот момент у князя Багратиона. Разговор обещал быть сложным.
Глава 11
Смоленск.
2 августа 1812 года.
Игра взглядов. Два сильнейших характера, но такие разные люди. Спокойный и рассудительный взгляд Барклай-де-Толли. Такой огненный, эмоциональный у Багратиона. Оба хотят одного и того же — победы России. Но такая пропасть между ними, что договориться не получится.
Но если не во всем… может все же в малом. И не соглашение, а перемирие?
— Однако вызвал я вас не для разбора сражения, — продолжил главнокомандующий. — И не для того, чтобы напоминать о старшинстве. Мне необходимо сказать вам, князь, что разговоры обо мне, которые ведутся в вашем окружении, особенно когда принимают уничижительный характер, не могут оставаться без внимания.
Багратион вновь едва не вспылил. Уже собирался подняться, возразить, потребовать назвать конкретных людей и объяснить, что он не отвечает за каждое слово своих офицеров. Вспыльчивый характер, которым князь отличался с молодых лет, не раз оказывал ему дурную услугу. Но сейчас он сумел подавить первое побуждение, уступив место рассудительному генералу, привыкшему оценивать не только собственную честь, но и последствия каждого решения.
Возможно, сказалось отсутствие посторонних. А может, сама обстановка небольшого рабочего кабинета, где не было ни свиты, ни любопытных адъютантов, не располагала к громким сценам.
Пётр Иванович промолчал.
— Между тем, когда неприятель уже не стоит у наших ворот, пытаясь немедленно прорваться к нашим главным силам, я не вижу смысла предаваться личным обидам, — продолжил Барклай. — А то, что произошло под Тишковкой, вполне соответствует стратегии, избранной нами для этой войны. Это было правильно в большинстве решений.
Багратион едва сдержал улыбку. Эти слова уже можно было расценивать как похвалу, особенно зная непростой характер главнокомандующего.
Между тем, никто ведь не знал, потому что и знать не желали, что Барклай-де-Толли тоже был человеком. Эмоциональным среди близких. Но встретившись с просто вопиющей оппозицией, откровенным манкированием своих обязанностей со стороны многих генералов, оскорблениями… Он не мог быть иным, как сейчас. Иначе просто невозможно выполнять обязанности.
Так что, вопреки всему, он служил, он говорил:
— По расчётам моего генерал-квартирмейстера, благодаря вашему удару при Тишковке, а также потерям, понесённым неприятелем среди командного состава, включая ранение Мюрата, мы выиграли не менее четырёх дней. Поэтому обе армии смогли соединиться здесь, под Смоленском, прежде чем французы приблизились на опасное расстояние. Сейчас их главные силы находятся приблизительно в трёх днях пути, и у нас появляется возможность преподнести им ещё один сюрприз.
Установилась пауза.
Михаил Богданович ожидал, что теперь вспыльчивый Пётр Иванович начнёт предлагать различные тактические решения. Те самые, которые уже неоднократно рассматривались штабом Первой армии и признавались либо трудноосуществимыми, либо чрезмерно рискованными.
Разве главнокомандующий не понимал, что неприятелю можно устроить настоящую народную войну? Отправлять небольшие отряды по сотне-другой всадников в его тыл, уничтожать обозы, перехватывать курьеров, нападать на фуражиров. По существу, вся стратегия отступления, которую противники Барклая называли скифской, предусматривала не только сохранение русской армии, но и постепенное истощение французских сил.
Однако офицеры квартирмейстерской части, как и сам Михаил Богданович, приходили к неутешительным выводам. Подобным отрядам чрезвычайно трудно существовать в отрыве от основного снабжения.
Где им размещаться? Чем питаться? Откуда брать боеприпасы, корм для лошадей, запасных коней? Всё это можно было бы добывать у противника, но лишь при условии исключительно удачных рейдов. А неприятель тоже не дурак, и чем чаще будут нападения, тем быстрее французы найдут противоядие.
Между тем Багратион задумался.
Был у него один любимчик, бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов. Сколько уже тот просился на вольные хлеба, добиваясь права самостоятельно выбирать место и время нападения на неприятеля! Князь прекрасно понимал его стремление, но одновременно видел множество препятствий.
Сколько уже прошений было от подполковника Давыдова. Много. И раньше стремления гусарского офицера казались то капризами, слишком эмоциональными поступками, то не оправданные действия и ослабление Ахтырского полка.
А сейчас, как только Багратион прочитал бумаги, что ему подал генерал Вистицкий… Несколько иначе сложилось восприятие, казалось, сумасбродных идей Давыдова. Видимо, подполковник просто не мог так основательно рассказать, что и как может делать отряд в тылу врага, какие задачи возможно решать.
Обстановку в Ахтырском гусарском полку Багратион знал достаточно хорошо. Знал и то, что полк понёс немалые потери, а отношения с князем Васильчиковым, его шефом, осложнять было совершенно не с руки. Особенно теперь, когда сохранялась надежда, что именно Петра Ивановича назначат главнокомандующим.
Вопрос о смещении Барклая-де-Толли казался многим уже почти решённым.
Но совсем недавно появилась ещё одна важная докладная записка. Ещё один камешек на чашу весов, которая должна была определить, стоит ли отправлять казаков и гусар тревожить неприятеля на его коммуникациях или всё это останется бесполезной затеей.
Генерал-квартирмейстер Второй армии Михаил Степанович Вистицкий представил обстоятельный документ от собственного имени. Как и подобало генералу, он сопроводил предложения расчётами, продумал многие вопросы снабжения и организации отдельных отрядов, предназначенных для охоты на французских фуражиров, обозы и небольшие воинские команды.
После этой записки многое изменилось. Чаша весов наконец склонилась в пользу нового способа ведения войны.
Багратион поверил в идею, которую теперь, несомненно, будет считать собственной. Ведь он командующий, голова всей армии, а это самое главное. Не плавники же и хвост определяют, куда плыть рыбе! Поэтому впоследствии все будут говорить, что именно князь Пётр Иванович взял на вооружение тактику, позволившую основательно щипать неприятеля.
Он уже знал о необыкновенной пуле, способной поражать противника на значительном расстоянии. Понимал, что перевооружить такими боеприпасами всю армию сейчас невозможно, да и не видел в этом необходимости. Когда неприятель находится в нескольких днях пути от главных русских сил, не время менять привычные способы ведения боя.
