Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 24
Работает? Это не то слово. Он живет вот всем этим: напильниками, клещами, огнем и молотом. И смотреть на эту жизнь хотелось долго, бесконечно.
— Сегодня не уходим в переход, — сказал я, когда Козьма отложил инструмент. — До утра здесь стоим. Значит, время есть сделать больше. Я помогу?
— Да с чего твоя помощь? Руки добрые, да мы и сами справимся. Ты мне Тихона, да Ефима дай в помощь, а не тебя. Не серчай только на слова мои, — сказал Козьма.
Я было и почувствовал обиду. Что? Мои руки и умения хуже, чем у других? Но… Тут же ощутил благодарность. Если меня освободят от этой работы, но при этом дело будет спориться и отряд скоро не станет ощущать недостатка новых пуль и разных приспособ для уничтожения врага… Только…
— Спаси Христос, Козьма. Коли ты все сам ладить будешь, да разве ж я в обиде? Только в радости пребывать стану, — сказал я.
— И тебе Спаси Христос и Аглае, сестре твоей названной. Детишки мои столько ласки не получали никогда, — глаза кузнеца казалось, что наполнятся влагой.
Но он словно бы смахнул с себя наваждение и грусть.
— Ну, коли время есть, есть что показать, и что доработать, — ответил он, вытирая лоб предплечьем. — Только сперва ругаться погоди. Я тут кое-что переделал. Не по твоему… Тут заходил еще и товарищ мой, оружейник, я ему часто помогаю…
— Это хорошо, но Козьма… — я покачал в сожалении головой. — Нельзя же говорить о том, что мы тут делаем.
— Так это ж Дмитрок… он мой друже, — удивился Козьма.
Ну и как тут можно соблюдать дисциплину? А тайну? Никак. Если только командование не озаботилось бы. Но командиры и сами налево и направо… Но все равно, хоть какие-то меры нужны. Правда полагаться, что противник в скором времени не узнает о нашей пуле, можно только с русским искрометным «Авось».
Не нужно портить настроение пока ни себе, ни кузнецу. А то презентации не получится, мозговой штурм по улучшению наших средств поражения не случится. Потом еще раз, уже строже, поговорю о неразглашении того, что будет твориться под этим навесом. Даже если и подсмотреть нужно.
«Пост нужно тут организовать», — подумал я.
К работе мы вернулись не сразу. Козьма сперва умыл детей, сам плеснул водой на лицо и долго тёр шею куском мокрого холста. Потом проверил, где мальчишки, и только после этого подошёл ко мне. Глаза у него покраснели, борода слиплась возле подбородка, но объясняться он не собирался, а я не собирался спрашивать.
— Ну что, Платон Афанасьевич, поглядим? — произнёс он хрипловато.
— Поглядим, Козьма, — ответил я и пошёл следом.
Походная кузня встала на краю поляны, подальше от сухой травы и нависших ветвей. С телеги сняли самое необходимое, остальное оставили под рогожей, чтобы не разносить хозяйство по всему лесу. Возле горна лежали мешки с углём, на невысокой колоде стояла наковальня, рядом устроили запас воды. Мехи занимали чуть ли не больше места, чем всё прочее, и Козьма всякий раз ворчал, когда их при перевозке зажимали каким-нибудь железом.
Рабочий стол заменяли две доски на козлах. В одном конце разместили тиски, в другом кузнец разложил инструмент: молотки, клещи, зубила, напильники, пробойники. Рукояти потемнели от пота и копоти, кое-где были стянуты кожей. Всё имело своё место, и достаточно было подвинуть одну вещь, чтобы Козьма потом несколько минут искал её с таким выражением лица, будто у него украли половину имущества.
Отдельно стоял ящик с мелкими деталями. Крышку кузнец придерживал обрубком железа, чтобы случайно не захлопнулась. На внутренней стороне белели мои карандашные пометки, рядом шли его собственные чёрточки и значки. Письму Козьма доверял меньше, чем памяти, но после нескольких споров согласился хотя бы отделять законченные вещи от тех, которые ещё предстояло переделывать.
На стол он положил плоский деревянный образец. Невзрачная штука: грубые доски, потемневшее железо, следы подгонки. Если не знать, для чего делается, можно принять за часть хозяйственного приспособления. Только хозяйственного назначения у нашей затеи не было.
Мы пытались получить мину, которая сработает под ногой человека. Без натянутой поперёк тропы верёвки, которую можно заметить, без необходимости сидеть рядом и выбирать подходящий миг. Я придумал это ещё тогда, когда представлял исключительно французские сапоги. Теперь перед глазами почему-то упорно стояли босые ноги маленькой девочки.
— Этот пока пустой, — сказал Козьма, заметив, как я задержал руку. — Для примерки только. Как велел.
— Хорошо, — ответил я и взял образец.
Дерево оказалось ещё влажным на ощупь. На краю торчала заусеница, в одном месте доска уже пошла мелкой трещиной. Я провёл по ней ногтем и нахмурился. В мастерской с хорошим запасом сухого материала подобное отправили бы в отбракованное, а здесь Козьме приходилось выбирать из того, что удавалось найти в деревне и обозе.
— Другого не было? — спросил я, показывая трещину.
— Было бы — взял бы, — ответил кузнец без раздражения. — Ты от меня одинаковые вещи просишь. А я из трёх деревяшек четвёртую складываю, чтоб хоть одна годная вышла.
Он пододвинул ближе ещё два образца. Они отличались сильнее, чем мне хотелось. Я помнил собственные разговоры о простоте, о возможности делать всё быстро и без сложного оборудования. Сейчас эта простота лежала на столе и требовала работы, времени, хорошего материала и человека, который умеет заметить недостаток раньше, чем тот кого-нибудь убьёт.
Козьма показал, где дерево начало коробить после сырой ночи, где железная деталь получилась грубее нужного, где пришлось переделать крепление. Говорил спокойно, без желания оправдаться. Несколько раз повторил, что одинаковых заготовок у него нет, а значит, каждую приходится подгонять отдельно. Для меня это были лишние часы, для него — совершенно очевидная часть ремесла, которую я почему-то упорно забывал учитывать.
— Ты говоришь: попроще сделай, — заметил он, перекладывая образцы. — А простое тоже сперва выдумать надо. Чтобы потом не сидеть над каждой штукой.
— Знаю, — ответил я и тут же поправился: — Теперь вижу.
Кузнец хмыкнул. От леса потянуло ветерком, под рогожей шевельнулся край мешка, и на стол посыпалась угольная пыль. Я прикрыл ладонью рисунки, пока Козьма прижимал холст железкой. Даже здесь всё мешало: ветер, сырость, неровная земля, чужая спешка. А ведь потом от сделанного нами потребуют работать безотказно.
— Француз наступит и не успеет ничего понять? — спросил Козьма, глядя на образец.
— Для того и делаем, — ответил я. — Наступает, оттого замок высекает искру… бах…
Он помолчал, провёл широкой ладонью по затылку. На коже остался тёмный след. Потом кузнец посмотрел туда, где Аглая усадила девочку возле телеги и осторожно осматривала её ступню. Я понял, о чём он спросит, прежде чем он открыл рот.
— А наш человек? — произнёс Козьма. — Этот ящик его от француза отличит?
— Нет, — ответил я.
Заряды предполагалось делать малые. Иначе нужно бочонки с порохом использовать, а это уже совсем иное оружие. Так… наступил, потерял стопу, или конь получил такие повреждения копыта, что окажется бесполезным.
Страшное оружие, на самом деле, может использоваться очень ограничено. И желательно, чтобы после применения иметь возможность собрать те, кто не сработали. Но… если идет колона, а такие подарки под ногами в ряды стоят. Ходят же построениями в ряды.
— Прости нас Боже, — сказал Козьма, перекрестясь.
После этого некоторое время слышно было только лес и далёкие голоса с бивака. Я смотрел на собственные рисунки, вспоминал, с каким удовольствием объяснял идею, как торопил мастера, как радовался, когда он говорил, что кое-что получается. Сейчас радость никуда не делась окончательно, и именно это было особенно мерзко. Я всё ещё хотел получить работающее оружие.
— Значит, бросать где попало нельзя, — сказал Козьма. — Ты побожись, что не станешь бросать там, где после кто…
— Не стану божиться. Но обещаю использовать так, чтобы было опасно для врага, — подтвердил я. — И оставлять после себя, если не сможем потом убрать, тоже нельзя.
