Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 21

— Ты же не за деньги человека любишь, — сказал я уже тише. — И не за чин. Дай бог выживем, заработаем. Задумок у меня столько, что на наш век хватит. Не хочу, чтобы ты думала, будто с хорошим человеком обязательно будешь нуждаться только потому, что он не дворянин и не офицер.

— А сам-то как? — спросила она и посмотрела мне прямо в лицо. — На меня, когда я думала… Когда я надеялась, ты как на жену и не смотрел. А в ту барышню влюбился. Может, потому и влюбился, что она дворянка?

Получилась логическая ловушка, и я собственными ногами в неё влез. На поверхности всё выглядело именно так. Можно было сколько угодно объяснять, что чувства не возникают по приказу, однако минуту назад я сам почти требовал от неё подобного приказа послушаться. Стань близкой человеку, потому что он хороший и ему тяжело.

Я даже на мгновение задумался: а нет ли в её словах правды? Не примерял ли я с самого начала на себя благородное общество, стараясь доказать, что имею на него право? Аглая могла стать верной спутницей, помощницей, матерью моих детей, а я предложил ей быть сестрой. Теперь удивляюсь, что она не желает довольствоваться тем, кого я сам назначил ей подходящим.

— Прости, — сказал я наконец. — Глупость предложил. Ты вправе любить Франца, даже если мне самому от этого беспокойно. И помогать детям можно без того, чтобы я тебя за кого-нибудь выдавал. Но присмотрись, нужна ли ты, как жена, Францу. Или ему удобно, что ты многое из его ремесла и службы берешь на себя.

— Не смей!

— Я должен это сказать. Но не стану чинить тебе препятствий. А обидит тебя, то армии придется искать нового лекаря.

Она ещё несколько секунд смотрела сердито, потом опустила глаза. Провела пальцем под носом, поправила съехавший платок. Я не полез обнимать её снова и вообще постарался ничего больше не объяснять. На сегодня объяснения у меня получались одно другого лучше.

— Я к девочке подойду, — сказала Аглая после паузы. — У неё платье по шву разошлось. И ноги посмотреть надо, всё чешет. Как бы какой заразы не было.

— Подойди, — ответил я. — Только Козьму сперва спроси, не надо ли им ещё немного одним побыть.

Она кивнула и пошла к телеге, а я остался стоять. Смотрел, как кузнец поднимает голову, как Аглая останавливается поодаль и что-то негромко спрашивает. Козьма ответил не сразу, потом подозвал её рукой. Девочка оглянулась, узнала Аглаю и наконец отпустила его рубаху.

Мда… война — это не веселое приключение.

Глава 9

Западнее Смоленска.

30 июля 1812 года.

Генерал-майор Михаил Степанович Вистицкий укладывал себе причёску. Делал он это самостоятельно, без помощи своего слуги, а может быть, даже друга и советчика Степана. Даже ему, человеку пусть и не сильно старше самого Михаила Степановича, но служившему при нём вот уже тридцать семь лет, с юного возраста, еще отцу Михаила Степановича прислуживал. Пусть его генерал считал своим дядькой и воспитателем, но ни разу Степану не была доверена столь ювелирная работа по укладке немногочисленных волос на голове генерал-майора.

Тщательно, специальной кисточкой смазывая каждый редкий локон гусиным жиром, он укладывал волосы на проступающую лысину, делая небольшие завитушки, словно собирался на светский раут и ему было просто необходимо обольстить какую-нибудь неприступную даму. Причём самой лысины генерал отнюдь не смущался. Говорят, в этом он в какой-то степени становился похож на русского государя императора. А такая схожесть, даже если бы императором был прежний Павел, отнюдь не считавшийся эталонным красавцем, была не зазорной, а, напротив, почётной.

Процедура занимала львиную часть времени утреннего моциона. Намного быстрее генерал умывался и обтирался влажным полотенцем, одевался, чем приводил свою голову в порядок. Впрочем, как раз в тот момент, когда он занимался внешней стороной головы, изрядно работала и напрягалась её внутренняя часть. Завитушки и движения кисточки с гребнем получались уже как-то сами собой, и обладатель столь редких волос не замечал, насколько профессионально всё проделывает. Самый искушённый цирюльник мог бы удивиться подобному мастерству.

А в это время внутри генерал-майора бушевали мысли. Так то наведения порядка на голове — это не только про эстетику, но и про службу. Он никогда не смел выходить к своим людям, уж тем более к командованию, не приведя мысли в определённый порядок. В голове главного квартирмейстера Второй русской армии должна была сложиться необходимая для работы и душевного спокойствия система. Все события должны выстроится по значению и наметится решение вопросов. Иначе он чувствовал себя неуютно, словно вышел к подчинённым в мундире, на котором забыли пришить пуговицы.

Шатёр, в котором расположился генерал, был обставлен с неожиданным для походных условий удобством. За невысокой складной ширмой из тёмного дерева скрывалась походная кровать с аккуратно заправленным одеялом и двумя подушками. Возле неё стоял небольшой сундук, обитый потемневшими медными полосами. У противоположной стены расположился письменный стол с разложенными картами, бумагами и чернильным прибором. А перед зеркалом, возле которого совершал свой утренний ритуал Михаил Степанович, стоял другой столик — аккуратный, круглый, на тонких изящных ножках, словно его специально привезли из какого-нибудь петербургского особняка. На нём красовались фарфоровые чашки с тонкими позолоченными ободками, серебряная ложечка и небольшой кофейник. В воздухе смешивались запахи свежесваренного кофе, нагретого полотна и душистой помады для волос.

— Батюшка, нынче ты более обычного волосы свои укладываешь, — сказал слуга Степан, меняя уже вторую чашку кофе на небольшом столике у зеркала, рядом с которым сидел генерал. — Кофий остал уже поди. И для кого я кренделя в походной пекарни заказывал. Мне такие укусности не положены.

Подобное обращение, бурчание, Степану позволялось, конечно же, только тогда, когда поблизости никого не было, даже за полотняной стенкой немаленького шатра. Но вместо того, чтобы хоть немного встрепенуться и вернуться с полёта мыслей на грешную землю, генерал Вистицкий словно взмахнул мысленными крыльями и взлетел ещё выше. Если Степан обратился к нему таким образом, значит, рядом никого нет, а следовательно, спешить тоже не имеет никакого смысла.

Он думал.

Малые отряды и их действия в тылу неприятеля… Почему-то эта докладная записка, а по сути чуть ли не военно-научный трактат, предоставленный капитаном Вержбицким, никак не выходила из головы.

— Ещё этот подполковник Давыдов, будь он неладен, со своими очередными запросами, — неожиданно для себя и собственного слуги вслух произнёс генерал.

Степан даже бровью не повёл и уж точно не стал уточнять того, что его, по сути, не касалось. Хотя этот умудрённый жизнью товарищ был в курсе если не всего, то крайне многого. Вот уж где был бы настоящий подарок судьбы, если бы Степан вдруг стал работать на французскую армию! Таких сведений, наверное, не смог бы предоставить даже сам Михаил Степанович Вистицкий, сколько знал, но делал вид, что ничего не знает старый многомудрый Степан.

Иногда генерал даже думал, что был бы не против поставить своего слугу на полковничью должность. И уверен был, что тот справился бы не хуже, а то и лучше большинства полковников.

— А вызови-ка ты мне, Степан… Только не сам, а через адъютанта. Разбуди этого горемыку, и пусть уже службу несёт. Капитана Вержбицкого ко мне, — произнёс генерал.

Именно Михаил Степанович на самом деле и заворачивал все прошения Дениса Васильевича Давыдова о том, чтобы тот отправился с рейдами по тылам врага. Во-первых, Вистицкий считал, и это была одна из причин, почему Давыдов так сильно рвался уйти из армии на вольные хлеба, что в Ахтырском полку не всё в порядке с взаимоотношениями внутри офицерского сообщества. И в таком свете уход Давыдова воспринимался словно бы бегство.

С другой стороны, несмотря на то что импульсивный и эмоциональный Давыдов всё же более или менее убедительно объяснял Вистицкому, да и не только ему, насколько полезными могут оказаться рейды по тылам противника, ослаблять Ахтырский полк было бы крайне неразумно. Ведь для этого пришлось бы выделить из его состава никак не меньше полусотни, а лучше и сотню гусар. И это стало бы настоящей катастрофой для полка, который сейчас имел немногим более двух третей штатного состава.