Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 20
Дети действительно были славные. Слишком послушные, слишком старательные, не по возрасту внимательные к чужому настроению. Знали даже когда не показываться на глаза, а когда можно и пройтись мимо егеря, который то и дело, но яблоко, или ягод, что быстро собрал в лесу, даровал деткам.
Старший мальчишка прежде, чем попросить воды, обязательно смотрел на лицо кузнеца, словно проверял, можно ли сейчас его беспокоить. Младший всё норовил подхватить что-нибудь тяжёлое, доказать, что тоже нужен. А девчонка старалась вообще ничего не просить.
История их трагична, но, наверное, типична для военного времени.
Когда пришли французские фуражиры, крестьяне неожиданно для самих пришедших возмутились. Не пожелали отдавать последнее, начали спорить, кто-то схватился за кол, кто-то ударил в набат. Может, надеялись, что их испугаются. Но, как я думал, забирали у них последнее. А когда вопрос стоял: или умереть с голоду всем, или попытаться вразумить фуражиров, то даже крестьянская натура, в этом мире отнюдь не бунташная, выбирала хоть что-то сделать.
Французы в ответ сожгли деревню и казнили нескольких крестьян, в том числе старосту, отца этих троих детей.
Матери у них тоже больше не было. Я так и не стал выяснять подробности: достаточно оказалось того, как старший мальчишка замолчал, когда речь зашла о ней. Сжал губы, посмотрел в землю, а младшая сразу ухватила его за рукав. После этого спрашивать дальше я просто не смог.
На вид девочке было лет восемь, хотя, возможно, и больше: маленькая, худенькая, явно не избалованная сытной жизнью. Но глаза у неё были такие взрослые и понятливые, что порой становилось не по себе. С деловым видом бралась за любую работу, которую только могла выполнить: прополоскать тряпьё, вымыть посуду, принести щепы. И каждый раз оглядывалась, проверяя, хорошо ли сделала, не сердятся ли на неё.
Сегодня мы остановились на лесной поляне у дороги. После утреннего дождя в колеях ещё поблёскивала вода, трава под деревьями оставалась мокрой, а открытое место уже подсыхало. Пахло сырой корой, разогретой хвоей и дымом. Телеги поставили возле края поляны, где земля была твёрже, лошадей отвели в сторону, и за кустами слышалось, как они фыркают и перебирают траву.
Я увидел Козьму возле заднего колеса одной из крайних телег и остановился, ещё не поняв, что именно меня удержало. Он сидел на низком обрубке, огромный, широкоплечий, в закопчённой рубахе. Дети жались к нему со всех сторон, и сперва показалось, будто он просто что-то им рассказывает.
Потом кузнец опустил голову, прижал ладонь к затылку старшего мальчика, и я увидел, как вздрогнули его плечи. Младший уткнулся ему в бок. Девчонка стояла между коленями, обеими руками вцепившись в рубаху, и плакала почти беззвучно, только широко открывала рот, пытаясь набрать воздуха. Козьма гладил её по спине своей громадной, почерневшей рукой и сам не мог остановиться.
Они делали это украдкой, за телегой, где, как им казалось, никто не увидит. Уже не впервые: я и раньше замечал, как после какого-нибудь пустяка мальчишки вдруг перестают разговаривать, а кузнец уводит их подальше от людей. Потом возвращаются, умытые, молчаливые, принимаются за работу. А я всякий раз находил причину пройти другой дорогой, чтобы не смущать их своим присутствием.
Взрослые воюют, потому что не сумели договориться, не захотели уступить или слишком много решили забрать себе. Дети оказываются внутри этого кошмара без всякого выбора. И ещё находятся люди, которые потом говорят: ничего, маленькие, забудут, приспособятся, у них гибкая память. Я смотрел, как девочка судорожно держится за кузнецову рубаху, и хотел бы услышать подобные слова от кого-нибудь прямо сейчас. Мои кулаки жаждали этого.
Шорох за спиной я уловил прежде, чем подошедшая остановилась рядом. Оборачиваться не потребовалось: этот шаг уже знал. Аглая тоже смотрела на телегу и некоторое время молчала. Потом шумно втянула носом воздух.
— А ты что здесь делаешь, сестрёнка? — негромко спросил я.
— Да, видать, то же, что и ты, — ответила она, торопливо вытирая лицо.
Только тогда я почувствовал влагу на собственной щеке. Не пот и не дождь: дождь прошёл ещё рано утром, а теперь между облаками даже показывалось солнце. Я повернулся к Аглае, сделал два шага и обнял. Она сразу уткнулась мне в плечо, словно только и ждала, чтобы кто-нибудь позволил ей больше не держаться.
Плакала она тихо, но вся вздрагивала. Я гладил её по спине, смотрел поверх головы на деревья и чувствовал, как в груди поднимается глухая, беспомощная злость. На французов, на эту войну, на себя, потому что умел придумывать, как еще больше убивать врагов, а вот вернуть этим троим родителей не мог. Даже сказать что-нибудь действительно полезное было нечего.
То, насколько Аглая чувствовала чужую боль, ещё сильнее привязывало меня к ней. Сейчас она была ближе всех, и это ощущение не требовало ни объяснений, ни ответа. Об Анне Станиславовне я тоже помнил, но здесь, под ладонью, вздрагивал живой человек, которому я был нужен. Назвавшись братом, я, кажется, только теперь начал до конца понимать, за что взялся.
— Мне жалко этих деток, — проговорила Аглая, не поднимая головы. — И мои всё перед глазами. Две сестрёнки и брат остались там, в деревне, с этим чёртом-помещиком. Я не знаю, что с ними нынче? Может, тоже…
Она не договорила, только сильнее вцепилась в меня. Я почувствовал её пальцы сквозь ткань рубахи и стиснул зубы. Перед глазами сразу возникло слишком многое, о чём сейчас лучше было не думать. Особенно ей.
— Вернёмся, — сказал я, прижимая её крепче. — И с этим чёртом поквитаемся. Твоих родных выкуплю. Не получится — ещё что-нибудь придумаю, но там не оставлю. Заставим его вольную подписать, этого предателя и извращенца.
Я понимал, что кое-какие слова прозвучали непривычно для этого времени. Да и обещание выходило слишком большим, особенно посреди отступления, когда сам не знаешь, где окажешься через неделю и будешь ли жив. Но взять его назад уже не мог. Аглая подняла на меня мокрое лицо, и во взгляде было столько отчаянной надежды, что мне стало страшно однажды её обмануть.
— Только ты сам-то живой останься, — попросила она, глядя прямо в глаза.
— Постараюсь, — ответил я и большим пальцем убрал слезу с её щеки.
— Да уж постарайся. А то я сама этих французов убью за тебя.
Некоторое время мы ещё стояли молча. Потом Аглая высвободилась, поправила платок и снова посмотрела в сторону телеги. Там уже успокоились: Козьма что-то говорил старшему, младший вытирал нос рукавом. Девочка по-прежнему не отпускала кузнеца, и он не пытался её отстранить.
— А почему ты к нему не подойдёшь? Не поговоришь, помощь не предложишь? — спросил я. — Если серебро нужно или ещё что, я помогу. Ты могла бы стать для них… Нет, не мамой, конечно…
Аглая резко отстранилась и отступила на два шага. Я ещё не закончил, а по её лицу уже понял, насколько неудачно выбрал и слова, и время. Только исправиться не успел. Из заплаканной девушки она в одно мгновение превратилась в сердитую тигрицу.
— Ты предлагаешь мне быть с Козьмой? Женой ему стать? Знаешь ведь, что я во Франца влюблена! — выговорила она. — Ко мне из Ахтырского полка и Третьего егерского уже сватались, а я не поддалась. И ты теперь туда же? Увидел, что человеку трудно, и решил меня за него пристроить?
— Ничего я не решил, — возразил я и сразу услышал, как жалко это получилось. — Просто человек хороший. Дети к тебе тянутся. Я подумал…
— За меня подумал? — спросила она, сжимая губы.
Я выдохнул и потёр ладонью лицо. Хотел ведь предложить что-то доброе, а вышло так, словно нашёл удобное решение сразу нескольких чужих бед. Кузнецу женщину, детям присмотр, Аглае надёжное место. И всё это без единого вопроса к самой Аглае.
Хотя и саднило… где-то там, далеко, на задворках души. Но так ведь и Аглае лучше было бы. Чего ей искать счастья с дворянчиками? Вот он — рукастый и смекалистый кузнец. И если мы с ним споемся, а тут только пуля мне в лоб не позволит, то таких дел можно наворотить. Столько денег заработать!
