Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 22

При таком положении ссориться с шефом полка князем Васильчиковым было не просто не с руки. Случись какое сражение, понеси ахтырцы чуть большие потери, чем можно спокойно воспринимать, виноватым, конечно же, остался бы генерал-майор Вистицкий. А он виноватым не хотел быть нигде и ни в чём.

Но этот трактат…

Если действовать с такими возможностями поражения противника, если отправлять в его тылы смешанные отряды, в которых находились бы ещё и егеря, особенно такие бойкие, использующие новую пулю, какие имелись при квартирмейстерстве… Это могло сильно подпортить настроение даже самому императору Наполеону Бонапарту.

А Вистицкому очень хотелось испортить настроение одному императору, ну и, конечно же, составить правильную реляцию и после даже малейших успехов тех крайне небольших, но, как оказалось, весьма боеспособных сил, которыми располагало квартирмейстерство, порадовать другого императора. Разумеется, Александра Павловича.

Чем главный квартирмейстер уже дразнил своим приближением генерал-майора. А это означало не что иное, как то, что его не смогут затереть, отправить на какие-то второстепенные должности, даже если нарастающее противостояние между двумя командующими, Барклаем-де-Толли и Багратионом, в итоге завершится победой первого. И благодетель Пётр Иванович Багратион больше не сможет содействовать Михаилу Степановичу Вистицкому.

Удивительно быстро, не прошло и пяти минут, как капитан Алексей Григорьевич Вержбицкий уже стоял, выпятив грудь, перед своим начальником. Он успел привести мундир в порядок, но лёгкая испарина на лбу выдавала, что приглашение застало его врасплох и добирался он сюда весьма поспешно.

— Можете не тянуться. Более того, дозволяю без чинов обращаться ко мне и прошу вас присесть и разделить со мной утренний кофей, — сказал генерал-майор, полагая, что в доверительной беседе, когда капитан должен хоть немного расслабиться, ему будет сподручнее выслушать доводы подчинённого и принять окончательное решение.

Степан бесшумно поставил на круглый столик ещё одну фарфоровую чашку. Капитан осторожно опустился на стул, который казался слишком изящным для его довольно крепкой фигуры. Генерал же устроился напротив, отодвинув зеркальце и кисточку, но так, чтобы при необходимости ещё раз поправить причёску.

— Я весьма доволен тем, какую записку вы мне предоставили. Похвально. Видится, что вы растёте над собой и замечаете куда как больше, чем я раньше предполагал, — начал с похвалы генерал.

Он внимательно следил за реакцией капитана и в какой-то момент даже несколько засомневался. Почему именно засомневался и в чём, тоже было не совсем понятно. А может, это всё же смущение?

— Будет вам, Алексей Григорьевич, смущаться. Судя по тому, что вы предоставили столь основательные записки, вы весьма вовлечены в дело командования особым отрядом. Ума не приложу, как находите время на всё. Ну, полагаю, что прошение на имя князя Багратиона от меня должно поступить, чтобы вас рассмотрели на повышение в чине до майора.

Вержбицкий тут же поднялся со своего стула, да так резко, что тот зашатался и чуть было не упал. Фарфоровая чашка жалобно звякнула о блюдце, когда капитан задел край столика.

— Премного благодарен, Михаил Степанович, — сказал тот, ещё немного посмущался, но быстро переменился в лице и стал более чем уверенным в себе.

— Скажу вам, что нынче разговоров очень много о том, что под Смоленском мы не сможем остановить Наполеона. Давеча командующий князь Багратион вовсе сокрушался о том, что главнокомандующий Барклай-де-Толли настаивает: после соединения двух армий необходимо у Смоленска лишь дать бой французскому авангарду, но иметь пути отхода и уходить, как только станет понятно, что французы возьмут Смоленск.

Капитан нахмурил брови и чуть заметно кивал, соглашаясь. Соглашался он, конечно же, не с мнением нынешнего главнокомандующего российской армией, а с тем посылом, с тем, что читалось между строк: генерал-майор крайне осуждает подобную тактику и стратегию Барклая-де-Толли.

— Михаил Степанович, не берусь судить о стратегии главнокомандующего Барклая-де-Толли. Выскажу лишь своё мнение: я бы предпочёл чаще бывать в бою, чем наблюдать за тем, как солдаты, пускай и быстро, и сноровисто, выставляют мой шатёр, — капитан сказал именно то, что от него ожидалось.

— Даже не подумайте об этом говорить в присутствии ещё кого-либо, — заметил генерал-майор.

Потом он пододвинул к себе листы, исписанные аккуратным почерком капитана. Уже это говорило о большой важности и даже секретности бумаги, предоставленной на рассмотрение генералу: Вержбицкий не привлекал никаких писарей, а сам работал над столь основательным трудом.

— Я думаю, вам смотреть в эти бумаги не столь важно, ибо вы их писали, — сказал генерал.

Капитан ничтоже сумняшеся кивнул в ответ.

— Тогда пройдёмся по написанному. Итак, вы утверждаете, что действия отряда в двести-триста сабель с теми средствами поражения… Между тем весьма занятное определение — «средства поражения». Похвально. Так вот, вы утверждаете, что можно остановить целый полк.

— Более того, Михаил Степанович, я считаю, что если устроить взрывы на дороге, а также использовать, как вы уже заметили, новые средства поражения, можно полк разгромить. А как известно, подкрепления к Наполеону несколько запаздывают, и есть немало полков, которые до сих пор ещё двигаются в районе Орши и только подходят к Могилёву, в то время как французы уже встали на путь преследования нас.

— Занятно, занятно… Я прекрасно знаю, что передвижение идёт полками, а фуражиры, по последним сведениям от пленных, усилились, но их команды редко бывают более полусотни человек. И вы пишете, что можно такие отряды даже разделять на две-три части, чтобы одновременно ударить по трём командам фуражиров. Что будет ещё более предпочтительно, так как уже после первых столкновений французы должны будут усилить свои фуражирные команды…

— Так и есть, Михаил Степанович, — с совершенно невинным видом подтвердил капитан.

Хотя внутри у него присутствовала определённая тревога. А вдруг выяснится, что столь основательная записка, действительно достойная перспективного офицера квартирмейстерства, написана на самом деле не им, не капитаном Вержбицким, а фельдфебелем Белявиным?

С другой стороны, капитан ничего такого предосудительного не делал, чего не делали бы другие. В конце концов, если он офицер, командующий этим отрядом, пусть никогда им непосредственно и не командовал, но мог отдать распоряжение или приказ, то всё, что происходит внутри отряда, является заслугой непосредственно капитана. Уже в чуть меньшей степени поручика Линара.

И пока окончательно не пошёл на поправку, не выздоровел настолько, чтобы можно было, пусть даже через недомогание, но командовать этим отрядом другой капитан, почему бы не извлечь для себя особую пользу?

Должен ли он что-нибудь Белявину? Удивительно, но к этому простолюдину… Ну ладно, конечно, солдату, капитан чувствовал благодарность и даже собирался во многом ему помогать. Вот только чего стоило при помощи, конечно же, генерала выбить для отряда своего кузнеца! Кузнец Козьма был весьма знатной и колоритной фигурой, и даже в какой-то степени его можно было считать знаменитым.

Все считали, что если обратиться к этому кузнецу, то он непременно сделает абсолютно всё, о чём только попросишь. В том числе Козьма прекрасно разбирался в оружии, поэтому к оружейникам могли обращаться с починкой куда реже, чем к кузнецу.

А теперь тот днём и ночью работает скорее даже не на отряд, а, как казалось капитану, на самого Белявина. Так что ничего Вержбицкий этому фельдфебелю не должен.

«И нечего даже думать об этом», — вынес окончательный вердикт всем своим сомнениям капитан.

— Я полагаю, что это обоснование нужно будет подать князю Багратиону. Но, думаю, и вы в этом будете со мной согласны и поможете мне: подобные выкладки необходимо показать в том числе и Барклаю-де-Толли. Не мне… Найти человека, который показал бы ему, но так, чтобы это не шло от меня или от вас. Справитесь? — говорил генерал.