Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 19
Заодно хотел проверить работу Козьмы и ещё раз посчитать, сколько собственных денег утекло на нужды отряда. Получалось, что я всё время вкладывал и вкладывал, а окружающие постепенно начинали воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. До поры меня такое устраивало. Мол, мои задумки, мне прихоти свои и исполнять. Теперь перестало.
В конце-концов уже немалая часть отряда, та его часть, что участвовала в бою под Тишовкой, спит и видит, когда это я дам им новые пули, чтобы они не маялись с перезарядкой. Причем, да — такая мотивация была куда как важнее, чем даже меткая стрельба и более дальняя.
Так что нужно все высчитать и предъявить счета. Пока пули не спонсируются командованием, всех снабжать я не намерен. Разорюсь.
Если бы имела место быть ситуация, что я тут богатенький Буратино, а все остальные голь подзаборная — да, сработали другие мотивы, и я продолжил бы тратить потом и кровью добытое серебро. Серебро — так как никто, ни интенданты, ни даже Козьма не желали брать бумажные ассигнации, словно бы это фантики от съеденных конфет, а не деньги.
Но у нас только что новобранцы не были при деньгах. Все егеря, если потрусить каждого, кто с нами с начала, или даже присоединился перед битвой под Тишковкой, то посыплется и серебро, и как бы не золото.
И братушек не хотелось денег лишать. Не дело вовсе — нам финансировать то, что эффективно будет убивать врага. На что тогда командование?
Нужно было показывать готовый результат начальству, добиваться нормального снабжения, помощи мастеру, материала и людей. Моих запасов не хватит на бесконечные опыты, да и не должны все полезные выдумки держаться на одном фельдфебельском кошельке. Особенно когда потом пригодятся далеко не одному отряду. В этом вопросе я собирался проявить настойчивость.
У края стоянки, рядом с кузницей, собрались новобранцы. Кто стоял, кто сидел на корточках возле вещей, один старательно перематывал портянку, делая вид, будто ничего вокруг не замечает. Увидев меня со штуцером за плечом, все начали подниматься. На лицах появилось такое выражение, словно в лагерь явился человек, который только что придумал ещё один способ испортить им остаток дня. Ну или с таким видом нерадивые внуки встают, чтобы ехать на дачу помогать бабушке. Словно бы на эшафот подымаются.
Я остановился и оглядел их. Молодой веснушчатый парень побледнел, усатый мужик лет тридцати тяжело опёрся ладонями о колени, вставая. Кряхтит недовольно. Но не высказывается. Это как они меня матерят, когда я не слышу? Даже интересно стало.
Ещё один незаметно отвёл назад ногу, которую явно натёр. Ничего дьявольского в себе я не чувствовал, но смотрели на меня именно так. Стало немного стыдно, хотя улыбка всё равно полезла на лицо.
— Спокойно, братцы. Сегодня занятия будет проводить младший унтер-офицер Иван Лопухов, — сообщил я.
Облегчение оказалось почти осязаемым. Веснушчатый выдохнул, усатый расправил плечи, кто-то даже позволил себе короткую улыбку. Теперь смотрели на меня, как на избавителя. Того и гляди в ноги упадут с благодарностью. Но до такого маразма, слава Богу, не дошло.
Ваньку они уже знали: балагур, шутник, умел рассказать такую историю, что люди давились смехом над совершенно пустой похлёбкой. После меня получить его в наставники казалось подарком судьбы. Хотя не думаю, что они вообще ничего делать не будут, иначе и Ваньку придется мне огорчить.
Иван Лопухов стоял чуть в стороне и слушал. Потом посмотрел на меня и медленно, с явным злорадством улыбнулся. Я сразу понял: зря они обрадовались. Видимо, я немного не прав и у Ваньки имелось собственное представление о том, как сделать, чтобы человек запомнил полезное, а весёлость ему в этом нисколько не мешала.
— Отдохнёте от меня, — добавил я, глядя на новобранцев.
— Уж отдохнут, Платон Афанасьевич, — пообещал Лопухов с такой добротой, что один из парней насторожился. — Я с ними ласково. Каждому всё объясню.
Усатый мужик, так напоминавший мне Захара, отчего я к нему несколько более снисходительно относился, усмехнулся, явно приняв слова за чистую монету. Ванька тем временем подошёл ближе и с самым приветливым видом предложил показать, как тот обращается с ружьём. Слушал внимательно, кивал, ни разу не перебил. Потом указал сразу на несколько ошибок и попросил повторить.
— А теперь ещё раз, братец. Только уже как показано, — сказал он всё тем же ласковым голосом.
— Учения учините поодаль. Неча отвлекать кузнецов от работы, — сказал я.
Я отошел в сторону, обходя кузню, всё ещё слыша за спиной его негромкие объяснения. Ни крика, ни угроз, одни шутки и просьбы повторить. Зная Ваньку, я вполне допускал, что до вечерней каши они не закончат с самым простым, если он не добьётся нужной аккуратности. И ведь не скажешь, что гоняет: стоят, спокойно занимаются.
Ещё станут упрашивать, чтобы я не отдавал их Лопухову на растерзание. Тогда и поговорим о том, кто из нас добрее. Я усмехнулся, но почти сразу поймал себя на неприятной мысли: не слишком ли радуюсь, что кто-то другой теперь доведёт их до изнеможения? Пришлось остановиться и обернуться.
— Иван! Без геройства. У кого ноги стёрты, пусть сидя работает, — окликнул я.
— Понял, Платон Афанасьевич, — ответил он уже без усмешки. — Не изволь беспокоится я же как отец родной, мягко…
Мягко он… Как бы власть свою над людьми не стал показывать этот, недавно, благодаря в том числе и мне, ставший младшим унтер-офицеров, да еще и получивший солдатский Орден.
Козьмы не было видно и слышно. А вот кузницу слышно раньше, чем видно. И сейчас, когда ушел от нее на приличное расстояние.
— Что он там бьет так громко? — тихо спросил я сам себя, но не пошел смотреть.
Молот ложился ровно, с короткими перерывами, когда мастер поворачивал работу, и снова начинал отбивать свой знакомый размер. Из распахнутого шатра тянуло жаром, угольным дымом и окалиной. Возле стены лежали ободья, подковы, снятая с телеги железная скоба — обычные заботы, которых война только прибавила.
Что представляла собой наша кузня на колёсах? Куча всякого барахла, разложенного по трём телегам, которые теперь тянули уже не по одной лошади, а по две. Железо, уголь, инструмент, заготовки, непременные кузнецовы припасы, среди которых только сам хозяин мог сразу отыскать нужное. На ходу всё это позвякивало, поскрипывало, а на особенно глубоких ухабах издавало такой грохот, словно Козьма прямо в дороге продолжал работать. Зато больше не приходилось смотреть, как надрывается под грузом одна несчастная кляча.
Да и кормить наших животных стали куда лучше. Карл Иероним Линар даже говорил, что для обозных лошадей такая кормёжка может оказаться избыточной. Мол, иных гусарских коней кормят не лучше, а то и похуже. Среди егерей тоже началось ворчание: солдаты, ещё недавно бывшие крестьянами, утверждали, что наши лошади от непривычки могут заболеть, если сыпать им столько овса.
Я отнюдь не лошадник. Сам только недавно избавился от боли в мышцах после той бешеной скачки, когда мы отрывались от французского авангарда, но кое-что уже начал понимать. Прибавлять корм бездумно действительно не следовало, тут я спорить не собирался. Однако разницу между сытым животным, за которым ухаживают, и заморённой обозной лошадёнкой видел даже я.
Мы стали подвижнее, наши тягловые животные лучше переносили дорогу, а парная упряжка позволяла везти груз без прежнего надрыва. Не скажу, будто они теперь могли без отдыха пройти в полтора раза больше, но двигались увереннее и к вечеру не стояли, дрожа ногами. Другим лошадям нередко приходилось самим искать пропитание на биваках, выщипывая траву вокруг огромного военного лагеря. И чем позднее приходил обоз, тем меньше оставалось этой самой травы. Так что приходилось какой-никакой запас с собой тянуть. Мы же приходили почти последними.
Так что двух лошадей мы выделили из трофейных, ещё двух купили у приказчика Анны Станиславовны, а последних выменяли у интендантов на французские тесаки. Теперь походное хозяйство Козьмы могло перевозить не только инструмент и всё его бесконечное барахло. На одной телеге освободили место для детей: двух мальчишек и девчонки. Ну иногда к ним присоединялся нелюдимый парень — первый помощник кузнеца. Их усадили на мешки, подстелили старую рогожу, устроили подобие спинки, чтобы на ухабах не летали по всему возу.
