Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 18
Пополнение довело численность отряда до ста двадцати человек. Новые егеря были очень разными: попадались совсем молодые, ещё не привыкшие к ремню через плечо, были люди постарше, с усами и крепкими рабочими руками. Некоторые успели послужить, только не там и не так, как требовалось здесь. Тридцатилетний мужик мог уверенно обращаться с лошадью, починить колесо, выстоять в строю, но при первом упражнении в цепи начинал делать те же ошибки, что и восемнадцатилетний парень.
Я не хотел терять их в первой же серьёзной стычке. После предыдущих потерь эта мысль вообще засела так крепко, что иногда заслоняла всё остальное. Казалось, ещё немного позанимаемся, ещё раз повторим, ещё десяток раз заставлю человека пригнуться вовремя — и потом именно это его спасёт. Возможно, и спасёт. Только доведённый до изнеможения солдат тоже начинает ошибаться.
Даже Аглая, уж на что это было не её дело, пришла просить, чтобы я уменьшил нагрузку. Пришла не с жалобой на суровость, а с перечислением: у одного распухла щиколотка, другой растёр ноги, третий третий день толком не спит. Я отмахнулся, потом записал. А теперь, вспоминая её лицо, понял, что записать и учесть — всё-таки разные вещи.
Тетрадь я, между прочим, купил за целый серебряный рубль. Разлиновал, вписал каждого егеря, отмечал стрельбу, выносливость, ошибки, состояние после занятий. Хотел видеть прогресс, вовремя менять нагрузку, не полагаться на общее впечатление. Подходил к делу осознанно, почти научно, а в итоге сам же сердился на цифры, если они показывали, что человеку требуется отдых.
Было негуманное чувство, что я скульптор, а они — моя глина. Но разве должна глина уставать? Еще и разговаривать? Она повинуется только рукам мастера. Как-то так… похоже, что у меня противоречивое отношение к людям. Я их хочу сберечь, охранить, но через явный дискомфорт, даже причиняя им боль.
От этого открытия стало неприятно. Очень удобно считать себя умнее окружающих, пока вдруг не выясняется, что чужую усталость ты замечаешь хуже старого фельдфебеля без всякой тетради. Я посмотрел на отца и коротко кивнул. Он понял без объяснений, но торжествовать, к счастью, не стал.
— Ваше благородие, а вы говорили господину капитану о том человеке, что мосты высматривает? — спросил я, возвращаясь к делу и откровенно желая поменять тему разговора.
Линар сразу посерьёзнел. Прежняя усмешка исчезла, и я невольно напрягся. С этим шпионом меня всё ещё мучила совесть: сведений почти никаких, зато уверенность, что где-то рядом работает опасный человек, была.
Самое отвратительное сочетание. Я знаю из будущего, что такой вот деятель-шпион был, но кто это, имя, имел ли отношение он к русскому командованию… Знал бы, сам изловил бы, да преподнёс очередной подарок генералу Вистицкому. Пусть выкручивается потом с награждением.
— Говорил я про то, — ответил прапорщик. — Знаешь, что мне сказали? Сразу спросили: не от Белявина ли опять пошло?
Я чуть заметно пожал плечами. Ну от меня, какая разница? Разве сведения становятся хуже оттого, что их передал не тот человек? Хотя, если честно, мои сведения и без того не блистали подробностями.
Послезнание давало сбои. Казалось бы, увлекался этим временем, читал, слушал, спорил у костров с такими же помешанными на истории людьми. А теперь не мог вспомнить имя одного-единственного шпиона, действовавшего при французах. Про монахов запомнил, удалось кое-что сделать. Да, случайно и потому что заметил Ефим. Но ведь изловили.
Здесь же в памяти вертелось только раздражающее ощущение: слышал, точно слышал, даже в книге какой-то попадалось.
Когда совесть начала дёргать особенно сильно, я сообщил, будто узнал о человеке от одного раненого, которого лично расспрашивал. Сказал, что тот присматривается к мостам, дорогам, подходам к рекам. Этого хватило, чтобы привлечь внимание, но не хватило, чтобы найти самого негодяя. Теперь любое уточнение грозило вопросом о подробностях, которых у меня не было.
— Велели сообщать сразу, если узнаем что-нибудь определённое, — продолжил Линар. — И не хватать всякого прохожего лишь потому, что он посмотрел на мост.
— Разумно, — ответил я, хотя внутри опять кольнуло.
— А теперь о другом, — сказал прапорщик и посмотрел сперва на Потапыча, потом на меня. — Я знаю, что Потапович тебе говорит. И на этот раз с ним согласен. Раз голоса разума не слышишь, услышишь приказ.
Я молча выпрямился. Вот теперь он был именно командиром отряда, а не бывшим товарищем по общей беде. В голосе ещё чувствовалась непривычная твёрдость, которую человек сознательно удерживает, но от этого слова не становились менее определёнными. Потапыч отвёл взгляд, предоставляя нам разбираться без своего участия.
— Сегодня никаких беготни и рукопашной, — распорядился Линар. — Оружие привести в порядок, снаряжение осмотреть. С новыми людьми спокойно повторить то, что уже показали. Без того, чтобы потом половина хромала. Пусть и на словах повторяют порядок действий, то же полезно.
— Слушаюсь, ваше благородие, — ответил я.
Спорить не хотелось. Вернее, привычка ещё требовала возразить, но на этот раз я её придушил. Солдаты от нескольких спокойных часов не разучатся воевать. А мне, возможно, действительно полезно было перестать доказывать миру, что никакие сословные преграды меня не остановят, посредством изнурения ста двадцати человек.
Когда Линар ушёл, я вернулся к штуцеру. Досуха вытер металл, проверил, не осталось ли влаги в укромных местах, бережно прошёлся едва промасленной тряпицей. Масло лежало тонким следом, а не собиралось в капли, к которым завтра прилипнет вся дорожная пыль. Поставил замок на место, осмотрел кремень и его крепление, после чего ещё немного повертел оружие в руках.
Свой штуцер я знал уже почти на ощупь. Узнавал маленькую неровность дерева у шейки, потёртость возле замочной доски, то место на ремне, которое раньше прочих начинало натирать плечо. Он стал не просто выданной вещью. От него слишком часто зависело, останусь ли я жив и сумею ли помочь кому-нибудь рядом.
— Шнурки свои в отряд введи, — неожиданно сказал Потапыч, поднимаясь. — Дело хорошее. Только покажи каждому, а не так, что ты раз сделал и все будто поняли.
— Введу, — ответил я, собирая принадлежности в свёрток.
— И с барышней этой… — начал он, но осёкся, встретив мой взгляд. — Ладно. После. Нынче ты еще сердечные дела свои не подлечил, кабы мои слова правильно понять.
Я благодарно кивнул. Сейчас больше не требовалось ни утешений, ни объяснений, почему ничего не получится. Отец помолчал, потом неловко положил ладонь мне на затылок и тут же убрал, словно вспомнил, что перед ним взрослый фельдфебель. От этого простого движения на душе стало одновременно легче и больнее.
Я посмотрел ему в глаза, но ничего не сказал. Вот только взгляд порою больше может сказать, даже прокричать.
— Пойдешь со мной в кузнецу? Есть что показать, — спрашивал я.
— Пойду к салагам. Фельдфебель я, али как. Буду учить. Есть что им и на словах рассказать, — говорил старик. — А ты ступай, неугомонный. Думаю, что долго сидеть сиднями нам не дадут, найдется дело и погонят. Так что лучше больше пуль твоих сделать, да бомб подлых.
И то верно. Бомб нужно много. И таких, чтобы французы очень огорчились и всегда смотрели себе под ноги, замедляя движение.
Глава 8
Западнее Смоленска.
29 июля 1812 года.
До кузницы я дошел быстро. Благо и была она тут, неподалеку, только лишь в метрах ста от основной поляны, где располагались палатки и телеги нашего отряда. Подошел… в самой кузнице пока работал только один молодой парень, может уже и считавшийся мужчиной.
Молчаливый, он не шел на контакт. Да и я, признаться, видел в нем скорее такой вот инструмент, а не человека. Ковыряется, что-то выпиливает, по чем-то стучит… Ну и пусть. Главное, чтобы кузня продолжала выдавать боеприпасы.
Кузнеца я обычно не трогал, он как начал работать сразу после знакомства, взяв только за образец наиболее удавшуюся конусную пулю, так и чего дергать? Ну разве что обсудить новые мины, да и так… Козьма как раз был человеком гораздым на разговоры.
