Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 12
Подумал об Анне и хотел было прикрикнуть на Ефима, чтобы он ускорился, дабы нагнать Анну Станиславовну и её людей. Но этот порыв вновь был мною потушен, как и многие другие.
Многие…
«Я вас любил: любовь ещё, быть может…» — вспомнились в голове строки Александра Сергеевича Пушкина.
А ведь он где-то сейчас живёт и подобных стихов явно ещё не сочинил. И вот почему-то использовать стихи человека, который ещё здравствует и которому только предстоит написать эти строки, мне показалось настолько бесчестным, что даже стало неловко от одной мысли.
В противоположность этому использовать стихи поэтов куда более позднего времени почему-то казалось вполне нормальным. Странная логика, но ведь и положение у меня совершенно ненормальное.
— Ты куда лезешь? Соревноваться с Давыдовым в стихотворчестве? — пробормотал я сам себе.
Опять мысли ушли в сторону соперничества за руку и сердце Анны Станиславовны. Я зло подумал, что скорее бы она уже отправилась в Вязьму, обогнала Вторую русскую армию и не мозолила тут глаза, не мешала думать о важном. Но едва представил, что больше её не увижу, как настроение испортилось окончательно. Вот ведь зараза какая, любовь эта! На войне вроде бы должен думать о том, как выжить самому и сохранить товарищей, а у меня в голове барышня, её глаза, улыбка и этот проклятый Давыдов.
— Итак, «Тактика малых отрядов егерей и казаков», — посмаковал я ещё одно название моего, как ныне принято было бы назвать, трактата.
Да, подобное вполне подходило, ибо сильно выпячиваться и использовать специфические, сугубо современные профессиональные определения было просто нельзя.
Даже у Суворова в его бессмертном труде «Наука побеждать» написано куда менее канцелярским языком, чем тот стиль, который первоначально рождался у меня в голове. А ведь именно простота изложения делала суворовские наставления понятными солдатам.
Не каждому человеку, особенно здесь, в 1812 году, нужны длинные рассуждения о тактических принципах. Ему нужно понимать, что делать, когда противник рядом, когда товарищ ранен и когда приказ выполнить невозможно.
Ещё какую-нибудь неделю назад я бы даже не помыслил о том, что получу возможность написать докладную записку, а может, и целый трактат по военной науке, и что его действительно прочитают. Но теперь шансы на это имеются и немалые. А я даже не офицер.
Да, конечно, я сокрушаюсь и переживаю из-за того, что до сих пор не являюсь офицером, хотя амбиций на это более чем хватало. И, как я считал, достаточно уже было подвигов и действий, которые могли способствовать получению первого офицерского чина.
Несколько обидно и за то, что ведь я уже изменил ход войны, и она теперь идёт не совсем так, как в иной истории. Как минимум поражение французов при Тишковке бесследно для неприятельской армии пройти не может. Ещё и Мюрат ранен, что тоже нам на пользу. Какие-то полковники и другие офицеры погибли или выбыли из строя.
Если разобраться, при моих действиях и действиях товарищей, которые тоже были спровоцированы моим появлением в этом мире, мы упокоили никак не меньше нескольких десятков офицеров различного чина. А это очень немало.
Впрочем, именно здесь следовало быть осторожнее с выводами. Я знал историю Отечественной войны 1812 года, но знал её из книг, воспоминаний, реконструкций, фильмов и собственных увлечений. В моей памяти были имена полководцев, даты сражений, направления движения армий, но далеко не всегда точные обстоятельства каждого отдельного боя. А теперь события уже изменились. Значит, рассчитывать, что Наполеон и русские генералы станут действовать точно так же, как в знакомой мне истории, было бы глупостью.
И ещё одна мысль не давала покоя. Мы привыкли оценивать войну по большим сражениям, численности армий и потерям, которые исчисляются тысячами. Но армия — это не только солдаты с ружьями. Это обозы, лошади, кузнецы, хлебопёки, врачи, офицеры, которые умеют управлять людьми, и унтер-офицеры, способные удержать строй, когда вокруг свистят пули. Уничтожить сотню рядовых неприятеля, конечно, полезно, но иногда гибель одного опытного командира или потеря нескольких десятков лошадей может нанести куда больший вред. Особенно если подобные удары повторяются постоянно.
Именно поэтому я и хотел написать свой трактат. Не ради красивого названия и не только ради возможности показать начальству, какой я умный. Мне казалось, что небольшие подвижные группы, действующие на коммуникациях противника, способны принести огромную пользу. Это что-то между партизанским отрядом и диверсионной группой, не ходящей за линию фронта.
Не нужно пытаться уничтожить целый полк. Достаточно лишить его продовольствия, заставить остановиться, отправить людей на поиски пропавших обозов, усилить охранение и тем самым уменьшить количество солдат, которых неприятель сможет выставить в генеральном сражении.
Французская армия, насколько я помнил, привыкла во многом кормиться за счёт местности. Пока она идёт по богатым землям, пусть частью и эвакуируемых, это ещё работает, но стоит растянуть коммуникации, пройти через разорённые деревни, столкнуться с недостатком фуража, как начинаются проблемы.
Лошадь не станет ждать, пока Наполеон придумает гениальный манёвр. Ей нужно есть каждый день. И если у кавалериста погибла лошадь, он уже не кавалерист, а человек с саблей, которому придётся искать себе другое применение.
Но здесь возникала другая проблема. Я прекрасно понимал, что знания из будущего нельзя просто взять и перенести в прошлое. Современная диверсионная группа имеет средства связи, подготовленных специалистов, иногда транспорт, который не зависит от состояния лошадей, и возможность быстро получать сведения. У нас ничего подобного нет. Даже передать сообщение на несколько вёрст — целая история. Посыльного могут перехватить, лошадь загнать, а приказ, пока он дойдёт, уже потеряет всякий смысл.
Значит, и действовать нужно иначе. Не пытаться копировать тактику будущего, а приспосабливать её к возможностям 1812 года. Егеря, казаки, местные проводники, небольшие группы конных стрелков, заранее определённые места встречи, условные сигналы и, самое главное, самостоятельность младших командиров. Последнее особенно важно. Если десятник на месте видит, что обстановка изменилась, он должен иметь право отступить или изменить способ выполнения задачи, а не погибать вместе со своими людьми только потому, что приказ был отдан ещё вчера.
С другой стороны, подобная самостоятельность в нынешней армии может восприниматься как недопустимое своеволие. Здесь многое держится на чине, старшинстве, происхождении и привычке исполнять приказ буквально. Хотя и в этой армии хватает умных офицеров, которые прекрасно понимают необходимость инициативы. Тот же Багратион, насколько я знал, умел действовать решительно, да и Барклай-де-Толли был далеко не тем бездарным перестраховщиком, каким его пытались представить некоторые современники. Проблема скорее в том, как убедить начальство, что инициатива нижних чинов не обязательно означает нарушение дисциплины.
— Передние показывают, что привал! — сообщил Ефим.
Я косо на него посмотрел. Сбил меня с какой-то мысли… Ах да…
«Применение противопехотных мин», — диктуя себе под нос, продолжил писать я.
Есть у меня задумка. И если она сладится, то французам, конечно, несладко придётся, очень несладко. Убивать моя задумка вряд ли сможет, если только не последствиями, а вот покалечить человека — вполне. Но здесь я сразу задумался о другом. Ведь любая подобная ловушка опасна не только для неприятеля. Война закончится, люди вернутся домой, начнут ходить по дорогам, пасти скот, собирать грибы. И кто тогда вспомнит, где именно мы оставили свои смертоносные сюрпризы?
Я уже сталкивался с этим вопросом, когда мы обсуждали устройство фугасов. И чем больше думал, тем отчётливее понимал, что без строгого учёта и обозначения опасных участков подобное оружие может принести бед больше, чем пользы. В современном мире существуют целые службы, занимающиеся разминированием, а здесь кто будет этим заниматься? Крестьянин с лопатой? Солдат, которому даже не объяснили, чего именно нужно опасаться?
