Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 13
Поэтому в трактате следовало обязательно указать, что любые подобные средства допустимы только под контролем ответственного командира и при возможности последующего обезвреживания. Не хотелось бы однажды узнать, что на нашей ловушке погиб ребёнок из соседней деревни. Война и без того забирает слишком много невиновных.
— Ефим, как поставишь телегу и распряжёшь коня, найди мне Козьму-кузнеца, если я раньше его не встречу, — приказал я вознице.
А сам тут же побежал вперёд. Аргументировал свою скорость передвижения тем, что мне необходимо срочно увидеть капитана и переговорить с ним, передать наброски трактата, которые уже имелись. Нужно же было понять, стоит ли писать дальше и интересна ли подобная тема капитану. А может быть, каким-то образом выгодно ему и продать этот труд, который явно опережает своё время.
Продать за что-то… Хотя бы за лояльность. За то, что он ещё раз, а может, и не один, намекнёт генералу, что было бы неплохо иметь в отдельном егерском отряде такого офицера, как я, что во всём соответствую.
На самом деле я обманывал себя. Ноги несли меня немного не в ту сторону, где сейчас должен был сойти с дороги и обустраиваться временный бивак штаба армии, а совсем в другую, куда, по моим наблюдениям, отправилась Анна Станиславовна.
— Да что ж ты, в конце концов, как мальчишка! — пробурчал я сам на себя.
И уже не чувствуя никакого неудобства и боли, решительно, словно шёл в атаку на противника, направился к той, которая не позволяла мне оставаться сильным и сохранять холодный разум. Исподволь даже подумал, что лучше бы она прямо сейчас послала меня куда подальше. Я бы понял, что надеяться здесь не на что, и занялся делом. А то ведь эти взгляды, которые она на меня бросала, чувствуется, что неспроста.
Конечно, может, девушка и играется таким образом, но это же насколько нужно быть матёрой кокеткой, чтобы смотреть украдкой, а потом, когда я поворачиваюсь, смущаться и отворачиваться. Так естественно, так притягательно. Да невозможно это. Нельзя было подобным кокетством не разбудить во мне мужчину, который жаждет защитить эту девушку, стать для неё кем-то большим, чем просто знакомый егерь.
— Стой, Платон Афанасьевич, не нужно тебе туда, — сначала жёстко и решительно произнёс приказчик, встав передо мной.
Флюс у него сошёл. Скорее всего, он сам его разрезал и гной выпустил. Это я не к тому, что теперь можно сделать ему ещё один флюс или выбить все зубы. Просто отметил, что мужик выглядит куда лучше, чем при нашей прошлой встрече.
Я остановился.
— Платон Афанасьевич, да не нужно тебе туда. Тама офицеры, — уже участливо сказал бывший военный, инвалид без руки.
Возможно, он понимал происходящее, а может, даже в какой-то степени сочувствовал моим переживаниям. Видимо, слишком уж очевидным было моё стремление увидеть Анну, раз даже посторонние люди начали это замечать.
— Мне надо… — сказал я.
Мужик посмотрел на меня ещё несколько мгновений, затем вздохнул и, словно говоря «хозяин — барин», отступил в сторону.
Кто именно находился рядом с Анной Станиславовной, чьи солдаты прямо сейчас устанавливали большой навес, так как по всему было видно, что должен начаться дождь, чей, в конце концов, мерин стоял рядом с каретой Анны…
Я словно вынырнул из собственных мыслей, когда обошёл карету и наткнулся на Дениса Васильевича Давыдова, сидящего манерно на стуле напротив Анны Станиславовны. Рядом с Давыдовым был ещё один офицер, но не Чеченский. Оба выглядели вполне довольными жизнью, а Анна сидела с лёгкой улыбкой, которая исчезла, едва она увидела меня.
Сердце неприятно кольнуло. Не знаю, что именно меня задело сильнее: присутствие Давыдова, его уверенная манера держаться или то, что Анна явно не ожидала моего появления. На мгновение захотелось развернуться и уйти, сделав вид, что просто ошибся дорогой. Но потом подумал, что если уж пришёл, то отступать поздно. Да и сколько можно мучить себя догадками?
— Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться по личному вопросу к госпоже Гриневицкой? — сказал я.
Давыдов смотрел на меня удивлёнными и даже во многом смущёнными глазами. Возможно, думал, что слишком понебратски отнёсся к нашему егерскому отряду, обрабатывая и окучивая нас для того, чтобы мы ровно тогда, когда ему будет разрешено, усилили его партизанский отряд. А теперь вот один из этих егерей явился без приглашения и ведёт себя так, словно имеет право вмешиваться в разговор офицеров с барышней.
— Какие же вопросы могут быть у тебя к мадемуазель? — спросил Давыдов, посмотрев на меня грозным взглядом, словно я ворвался в спальню, где застал его в весьма пикантном положении с барышней.
И это меня ещё больше разозлило. Вопрос прозвучал так, будто само моё желание поговорить с Анной являлось чем-то неприличным. Я прекрасно понимал разницу в нашем положении, но сейчас она раздражала особенно сильно. Почему он, офицер и дворянин, может сидеть здесь, разговаривать, шутить, ухаживать, а я должен просить разрешения даже на несколько слов?
Я тут же перешёл на французский язык, посчитав, что его знание как определённый маркер образованности сейчас вполне уместно. Причём заговорил нарочито спокойно, хотя внутри всё буквально кипело.
— Мадемуазель Анна Станиславовна, вы вольны гневаться на меня, но должен сказать, что испытываю к вам симпатию. Вы должны это знать. Ибо идти мне в бой только лишь с мыслями о вас — значит обречь себя на недостаточно усердную службу по искоренению врага нашего Отечества. Но это все. Более я не возвращаюсь к этому сердечному делу.
Произнеся это, я посмотрел на уже вставшего во весь свой небольшой рост Давыдова. Признаться, сам не ожидал, что скажу всё настолько прямо. Слова словно вырвались наружу, и теперь вернуть их обратно было невозможно. Анна побледнела, потом вспыхнула румянцем и опустила глаза. А я стоял, чувствуя, как бешено колотится сердце, и ждал хоть какой-нибудь реакции.
— Да как смеешь ты вообще сюда врываться? Ты мужик! — вскинулся незнакомый мне офицер, поглядывая на своего патрона, явно покровителя. — Я потребую наказания шпицрутенами!
— Не потребуется. Он кавалер военного ордена… — остановил его Давыдов.
Затем обратился ко мне:
— Если у тебя всё?..
Мы оба посмотрели на Анну. Да, в этой ситуации ей приходилось нелегко. Она отводила взгляд и от меня, и от Давыдова, теребила пальцами край платка, лежавшего на коленях. Мне даже показалось, что она хочет что-то сказать, но никак не может решиться. И от этого стало ещё тяжелее. Я вдруг понял, что своим признанием поставил девушку в крайне неловкое положение, да ещё и при посторонних.
— Всё! — ответил я.
— Что ж… Сердечные тревоги мне понятны. Зла держать не буду, но впредь будь осмотрительнее. Коли бы не твои заслуги на поприще истребления врага нашего, разговор был бы иным, — сказал Денис Васильевич.
Говорил он уже спокойнее, но я видел, что происшедшее ему совершенно не понравилось. И дело было не только в нарушении приличий. Давыдов сам ухаживал за Анной, а тут какой-то фельдфебель, пусть и награждённый, посмел открыто заявить о своих чувствах. Причём на французском языке, что, наверное, раздражало его ещё сильнее.
— Благодарю, что выслушали. Вы, Анна Станиславовна, вдохновляете меня на поэзию, а уж извините, вдохновляться я должен только на войну, — сказал я.
И, словно был равным по своему статусу присутствующим офицерам, поклонился и вышел. Только отойдя на несколько шагов, почувствовал, что ладони у меня вспотели, а колени слегка подрагивают. Вот ведь странное дело. Под французскими пулями я мог действовать достаточно спокойно, а перед одной молодой женщиной едва не потерял способность соображать.
— Экий наглец! — услышал я, когда уже удалялся от кареты.
Но слова Давыдова прозвучали явно настороженно. И уж не знаю, что он увидел на лице Анны Станиславовны, когда я уходил, однако почему-то мне показалось, что разговор между ними после моего появления уже не будет таким непринуждённым, как прежде.
