Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 11

— Сапоги где? — повторил свой вопрос Емельян под недовольное сопение сразу двух интендантов.

— Даешь сапоги! — выкрикнул Ванька.

Мне даже показалось, что толпа начинает подогреваться. Одно высказывание без ответа, другой выкрик — того и гляди с катушек сорвутся егеря вовсе.

Так что я приблизился, и строго окинул всех взглядом, демонстрирую, что бдю… бдею… Слежу за всеми. Ну и интендантам дал знать, что я бдею, дабы они бздели.

— Почто вам сапоги, коли вы поснимали их с французов? — оглянувшись вокруг и понимая, что свидетелей подобного разговора слишком много, всё же сказал худощавый.

Посмотрел и на меня, как защиты искал. Нет… так мои гарантии не работают.

— С сапогами нужно разобраться, — сказал я, определяя свою позицию.

— Ну нет сапог… Так деньгу давайте, господин комиссариат. А как иначе? — развёл руками Емельян.

Казалось, он купался в лучах славы. Нравилось ему быть в такой роли, а ещё больше нравилось, что на него смотрят товарищи и одобряют каждое слово, каждый поступок. Егеря загудели, кто-то даже выкрикнул, что французские сапоги изнашиваются ничуть не хуже русских, а значит, положенное по ведомости никто отменять не вправе.

— Деньгу не дам. Вот что иное, коли требуется… Поговорить можно. И про харчи тоже, — осторожно продвигал коррупционные схемы интендант.

Очень не хотелось плодить коррупцию в армии. А такие вот предложения и бартеры — коррупция и есть. Вот только были нам нужны некоторые ресурсы, благодаря которым бить врага можно куда как более сноровистее и эффективнее. Задумок же много. А вот из реализовывать — деньги нужны, материалы.

Я сделал себе зарубку и подошёл к Емельяну, шепнув, чтобы тот соглашался поговорить потом, на предмет того, что нам действительно нужно. Например, я почти был уверен, что в армии найдётся бикфордов шнур, хотя и понимал, что подобное изделие пока ещё не стало привычным армейским припасом. Если раздобыть что-то подходящее, можно было бы значительно облегчить устройство минных заграждений. Но и без этого оставались варианты, пусть менее удобные и куда более опасные.

Можно подумать насчёт чего-то другого. Пороха у нас, считай, на мины уже нет, хотя я знал, что в армии его должно быть достаточно. Снабжение русской армии перед войной, насколько мне было известно, организовали весьма основательно.

Даже если казённое имущество расхищали, его было столько, что всё расхитить не получилось. У армии имелись запасы свинца, пороха, оружия. С провиантом и продовольствием возникали вопросы, скорее из-за того, что ответственные лица не всегда могли обеспечить сохранность продуктов.

Где-то плохо просолили мясо, где-то не уберегли муку от сырости, и периодически доходили слухи, что солдатам выдают припасы с червями. Но в целом повальной дизентерии, даже учитывая процветавшую антисанитарию, я пока не наблюдал.

И Аглая говорила, с болезнями живота конечно же в лазарет обращаются, но не так чтобы часто. И, как я понял, было три летальных случая перитонита. А разве в этом времени не делают операцию по удалению аппендикса?

Впрочем, мои представления о снабжении армии были во многом книжными. Одно дело знать, сколько тысяч пудов пороха заготовили к войне, и совершенно другое — попытаться получить хотя бы несколько фунтов для собственного отряда.

Между казённым складом и солдатским патронташем лежит целая пропасть из ведомостей, расписок, распоряжений и людей, каждый из которых способен задержать дело. А если ещё добавить отступление, разбитые дороги и постоянную угрозу появления французских разъездов, то становится понятно, почему армия, имеющая запасы, периодически испытывает недостаток самого необходимого.

Но нам-то нужно выдавать. Мы готовы устраивать ловушки, диверсии организовывать для наступающего врага. Тут с сабелькой наголо не поскачешь. Тут ресурсы нужны, много ресурсов.

Закончили разбираться с интендантами уже тогда, когда остальное русское войско отправилось в новый переход. Если бы какие-нибудь французские разъезды курсировали рядом с расположением арьергарда Второй русской армии, мы могли бы даже попасться под их удар.

В итоге, когда последний крайний пикет русского арьергарда скрылся за поворотом дороги, а значит, ушёл более чем на четыреста шагов вперёд, только тогда мы отправились следом.

Шли бойко. Правда, скорее не шли, а ехали. На этот раз коммерческие способности проявил Потапыч, а может быть, способности ловеласа, так как охмурял воспитательницу моей зазнобы Анны, но у нас прибавилось две телеги.

Прочные, основательные, такие, какие и должны быть в армии. На одной из них ехал я. Ноги после вчерашней скачки болели, хотя терпимо, но если есть возможность ехать, то почему бы ею не воспользоваться?

Я писал.

Когда договорённость с интендантами уже была достигнута, я вступил в разговор и потребовал небольшой презент, чтобы мы и в дальнейшем могли находить общий язык с комиссариатами, через них сбывать наши трофеи и покупать всё необходимое.

Взамен потребовал сущую мелочь — карандаш и немного бумаги. Интенданты сперва переглянулись, явно ожидая чего-то куда более существенного, но потом с готовностью согласились. Видимо, решили, что отделались от назойливых егерей удивительно дёшево.

И вот сейчас я периодически слюнявил карандаш, который приходилось увлажнять чуть ли не чаще, чем перо окунать в чернильницу, но который хотя бы не оставлял клякс. Подложив увесистую дощечку под листы бумаги, я ехал в телеге и писал.

«Основы работы и взаимодействия с другими подразделениями малых диверсионных групп…»

Посмаковал название.

Нет, так не подойдёт. Нужно обязательно перефразировать. Хотя эта армейская канцелярщина из меня так и пёрла. Вот если привык человек писать одним языком, то, наверное, сложно переучить его на что-то иное. Но приходится.

Вначале необходимо вслух проговорить то, что собираюсь написать, а уже после прикладывать увлажнённый грифель карандаша и аккуратно, так как паразит быстро крошится, начинать выводить буквы.

Нелегко это, всё же в телеге изрядно потрясывало, но на втором часу мучений я приспособился. Теперь уже автоматически, ещё до того, как колесо попадало в ухаб и телегу тряхнёт, убирал карандаш с листа бумаги и пережидал. Иногда, правда, ошибался, и тогда на бумаге появлялась жирная кривая черта, которую приходилось превращать в какое-нибудь подчёркивание. В итоге мой будущий трактат постепенно приобретал вид записок человека, страдающего нервным расстройством.

Дорога была не такой плохой, удивительно. Скорее она становилась плохой после прохождения русского авангарда и основных сил. Вот тогда уже разбивалась, и нам, плетущимся в самом хвосте Второй русской армии, приходилось испытывать определённые неудобства от свежие выбоин. Колёса проваливались в колеи, лошади спотыкались, а возницы то и дело ругались, пытаясь объехать очередную яму.

— Зато представьте, как антихристово войско будет идти! Для них ухабов ещё больше будет! — весело выкрикивал Ефим, наверное, чтобы не только я, но и остальные его услышали.

Он был возницей на той телеге, где ехал я и всё моё добро перевозилось. А барахлом уже обрастаю. Вон ещё две зрительные трубы умудрился купить у приказчика отставного майора, который сейчас должен был партизанить под Могилёвом. Обидно, конечно, покупать оптический прибор, который можно было бы взять с поля боя самим. Но если уж получилось так, что за трофеи приходится платить, то деваться некуда. Сразу двенадцать рублей отдал.

Хотя мне потом сказали, что я не то что не переплатил, а зрительные трубы настолько дефицитны, тем более перед войной и во время ее, что офицеры покупают их едва ли не вдвое дороже. Так что мне, видимо, по-родственному уступили. Или приказчик просто хотел поскорее избавиться от имущества, пока его не реквизировали для нужд армии. Как бы там ни было, приобретение оказалось полезным. Теперь можно было одновременно наблюдать за несколькими участками местности, не передавая единственную трубу из рук в руки.