Пол с Терауры (СИ), стр. 8
Я заплачу её, сказал он шраму, горе, темноте. Каждый раз. Я заплачу её.
Шрам чесался — приближался дождь. Пол улыбнулся. Моя собственная погодная станция, подумал он. Подаренная мне каменной плитой и равнодушием моего отца.
Спасибо, сказал он им обоим сухо. Дальше я сам.
Пол прошёл по тропе над утёсом — месту лжи — и сделал её правдой, посетив её.
Это было через год после плиты — рука кривая, история устоявшаяся (он упал на тропе над утёсом) — когда Пол пошёл туда, один, с Чарой. Он никому не сказал. Это было — исследование. Если кто-то спросит — если кто-то проверит — он должен был знать это место. Камни. Обрыв. — Правдоподобность.
Тропа была настоящая — узкая, каменистая, над ущельем реки. Обрыв был настоящий — двадцать метров, вниз на скалы. Я мог бы упасть здесь, думал он, стоя на краю. Легко. Любой мог бы.
Но я не упал, сказал он ущелью. Я упал — во дворе. На плите. Потому что мой отец — толкнул меня.
Правда сидела в открытом воздухе — резкая, неоспоримая — и Пол — Пол, восьмилетний, — почувствовал ложь и правду бок о бок, как два камня: тропа над утёсом (чистая, правдоподобная, Аннина). Плита (уродливая, правдивая, его).
Что — настоящее? удивлялся он. Место, где я истекал кровью, — или место, где я — должен был истекать кровью?
Он поднял камень — плоский, серый — и бросил его в ущелье. Он падал — долго, беззвучно — и ударился с треском, который отозвался эхом. Это тот звук, подумал он. Это то, что они — услышали бы. Если бы это была правда.
Чара заскулила — нет, говорило скуление. Не близко.
«Я не — » Пол отступил. «Я просто — смотрю».
Он сел на тропе — безопасно позади — и смотрел на ущелье, и на реку внизу, и понял кое-что о лжи:
Им нужны — места. Ложь без места — парит. Но дай ей тропу над утёсом — и она — приземлится.
Анна это знала, подумал он холодно. Поэтому она — выбрала её. Не просто правдоподобную. — Посещаемую.
Он посетил её ещё раз — годы спустя, в одиннадцать — и стоял на краю, и сказал ущелью правду: «Это была плита. Во дворе. Он толкнул меня».
Ущелье не ответило. Но Чара — Чара прижалась к его ноге, и Пол — Пол почувствовал, как правда оседает, так, как оседают камни: это моё. Плита, толчок, то — Хм. Моё.
Тропа над утёсом — Аннина, решил он, идя домой. Плита — моя.
Я знаю, которую я — сохраню.
Глава 6 — Миллбрук
Миллбрук — это было двенадцать домов, лавка, школьная комната и контора компании, запертая чаще, чем открытая. Триста человек, более или менее, живущих в кулаке тайги. Пол знал каждую тропу, каждый забор, каждую собаку. Он знал, в каких домах есть песни — у Харперов, иногда; у старого Петерсона, когда тот выпивал, — а в каких нет. В его не было. Он перестал этого ждать.
Он знал деревню так, как знал реку, — каждое течение, каждый водоворот. Контора компании, запертая, её окна слепые от пыли; никто не видел человека компании уже два года, хотя подсчёты всё приходили, квоты всё стояли, словно здание само выполняло работу. Школьная комната, где голос учительницы стал плоским прошлой зимой, посреди урока, как лампа, что тускнеет. Лавка, где лавочник останавливался перед ценами — лишь на удар сердца, ровно настолько, чтобы Пол заметил, а потом число, правильное, пустое.
Триста человек, более или менее. И Пол — Пол, со своими списками, своим досье — начал сортировать их, молча, так, как сортируют рыбу: бодрствующие (Петка, Петерсон, Агата, старая женщина — надзиратели, хранители), выглаженные (Лида, старый Харпер, лавочник — паузящие, наклоняющиеся) и неизвестные (все остальные — великая серая середина, нерассмотренная, не заведённая в досье).
Большинство — неизвестные, думал он, идя по деревенской улице с Чарой у пятки. В этом — милосердие. И — опасность.
В доме Харперов бывали песни, иногда — девочка, что напевала. У старого Петерсона бывали песни, когда он выпивал, — грубые, правдивые. В его собственном доме было — царапанье карандаша Анны. Вздох Грома, что приходил и уходил. Тишина.
Тихие дома держатся в стороне от неприятностей, говорила Анна.
Но выглаженные тоже тихие, думал Пол холодно. Так какая — какая именно тишина — наша?
Он не знал. Но он — слушал — всю дорогу домой, так, как слушают — лёд. Разницу между — держится и — трескается.
Без школы его дни принадлежали ему, и он заполнял их так, как река заполняет свои берега: полностью. Утра — лески, поставленные теперь одной хорошей рукой, медленнее, но он научился, приспособился, как приспосабливаются животные. Полдни — леса с Чарой, Инкас появлялся и исчезал, как слух. После обеда — сарай, лесорубский сарай на ближнем берегу, в сторону горы, — где он сидел и смотрел сквозь чёрную воду на серую массу горы и чувствовал тягу, как руку за спиной.
И деревня. Он наблюдал деревню так, как научился наблюдать воду, — швы, неверные течения.
Началось с мелочей. Старый Харпер, который знал Пола с тех пор, как тому было четыре, однажды утром в лавке посмотрел прямо сквозь него, а потом — час спустя — поздоровался с ним по имени, словно они в тот день никогда не встречались. Жена Петерсона спросила Пола, как его рука, и когда он сказал «заживает», она кивнула и сказала «хорошо, хорошо», а потом спросила снова, пять минут спустя, точно тем же тоном, словно первого вопроса никогда не было. Учительница, проходя мимо него по тропе, улыбнулась — и улыбка прибыла на полсекунды раньше её глаз, как письмо, прибывающее раньше посланца.
Маленькие неправильности. Каждая сама по себе — ничто. Вместе — узор, или тень узора.
Пол начал своё притворство, не решая этого, так, как начинают хромать, не решая этого. Когда жители были странными, он был неподвижен. Когда они спрашивали его о чём-то дважды, он отвечал поздно — на удар дольше, наклонив голову, так, как он видел, что старый Харпер наклоняет свою, когда слушает что-то далёкое. Он улыбался хлебно-улыбчивой улыбкой — улыбкой, которая ничего не значила и со всем соглашалась.
И они никогда не замечали. Это было самое страшное: они никогда не замечали. Он мог быть неподвижным среди них, поздним среди них, наклонённым среди них, и они принимали это так, как вода принимает камень. Они меня не видят, думал он однажды после обеда, сидя на ступенях лавки, глядя, как миссис Харпер спорит с лавочником о цене соли — спорит, а потом останавливается посреди предложения и стоит, моргая, а потом продолжает, словно паузы никогда не было. Они никого не видят. Они смотрят на что-то другое.
У него ещё не было для этого слова. Дневник даст ему слова позже. Пока у него было только наблюдение, и притворство, и холодная маленькая уверенность, растущая в нём, как мороз на окне: что Миллбрук был деревней так, как задержанное дыхание есть дыхание, — почти, но не совсем, и разница была всем.
Петка был исключением. Петка, сын Петерсона, на два года старше, громкий и обычный и целиком сам собой — Пол был в этом уверен, как бывают уверены в собаке. Петка не делал пауз. Петка не делал наклонов. Петка бросал в Пола сосновыми шишками и называл его «хромым», а потом выглядел поражённым и извинялся трижды, и это было самое честное, что Пол встречал за недели.
«Ты не ходишь в школу», — сказал Петка однажды после обеда, когда они сидели у реки, глядя на лески Пола.
«Рука», — сказал Пол.
«Болит?»
«Иногда».
Петка молчал — Петка, молчаливый, диво. Потом: «Мой отец говорит, твой отец — жёсткий человек».
Пол смотрел на воду. «Мой отец — усталый человек».
«То же самое, здесь». Петка бросил камень. Тот подпрыгнул дважды и утонул. «Хочешь прийти потом на школьный двор? Играем в посадочную площадку».
Пол хотел. Боже, как он хотел — желание поднималось в нём, как голод. Но он уже видел это: взгляды, вопросы, заботливую доброту, худшую, чем жестокость. А под этим другая мысль, холодная: если я пойду, они будут смотреть на меня. Если будут смотреть, они увидят притворство.
