Пол с Терауры (СИ), стр. 7

«Кто-нибудь видел?» — спросила она.

«Что?»

«Кто-нибудь видел?» Её глаза метнулись к соседним дворам. «Мальчик Петерсона — он был здесь?»

«Нет».

«Хорошо». Она завязала повязку так туго, что он ахнул. «Ты упал. На тропе над утёсом. Ты лазал там, где не следует. Понимаешь? Ты упал на тропе над утёсом».

Пол понимал. Тропа над утёсом была в полукилометре, и он не был нигде рядом с ней, и ничто из этого не имело значения. Значение имела история. История была такая: мальчик упал. Не такая: отец толкнул. Истории были как повязки — они прикрывали вещи.

«Болит?» — спросила Анна, не глядя на его лицо.

«Да».

Она кивнула, как будто он подтвердил количество в инвентарном списке. «Заживёт».

Оно зажило. Медленно и плохо. Порез был глубокий — до самого сухожилия, сказал медик компании, когда Анна наконец повела его, три дня спустя, потому что рука опухала, и даже Аннина арифметика не могла этого прикрыть. Медик зашил её двенадцатью швами и сказал Анне, что мальчику повезло, и Анна сказала «он падает», и медик записал что-то в книгу, а Пол смотрел, как царапает перо, и думал о другом пере, в другой комнате, много лет назад, царапавшем его имя в другую книгу.

Рука зажила криво. Он мог пользоваться кистью — едва-едва. Он не мог поднять руку выше плеча. Он не мог нести ведро. Он не мог писать дольше нескольких минут, чтобы не началась боль.

Он не мог ходить в школу.

Не то чтобы решение было объявлено. Оно просто — случилось, так, как всё случалось в том доме: Анна упомянула учительнице, что рука мальчика не в порядке, что он нужен дома, что, может, в следующем году; учительница, у которой было двадцать шесть других детей и не было времени на арифметику, кивнула; и Пол, который наполовину боялся, а наполовину жаждал классной комнаты, оказался вместо неё с целыми пустыми днями, испорченной рукой и без объяснений, которые он кому-то должен.

Он не возражал. Это была самая странная часть, и он крутил её годами: он не возражал. Школа была комнатой, полной глаз. Река была лучше. Леса были лучше. Чаре было всё равно до его руки — она прижималась к его здоровому боку и вздыхала. Инкас сидел на его больном плече, лёгкий, как мысль, и мурлыкал ему в ухо.

Но ночью голоса спорили. Это была твоя вина — ты знал, что он устал, ты не останавливался, ты стучал и стучал против тебе было семь, ты был счастлив, счастье — не преступление против самого тихого голоса, того, что звучал, как Томас: в следующий раз будь осторожнее. Будь осторожнее. Будь осторожнее. А под всеми ними — самая холодная мысль из всех, та, на которую он никогда не мог посмотреть прямо: он даже не остался. Он посмотрел, и подшил это, и ушёл внутрь. Я истекал кровью на его плите, а он ушёл внутрь отдыхать.

Он никогда никому не рассказал правдивой истории. Тропа над утёсом устояла. Истории, как повязки, прикрывают вещи. Но Пол держал настоящую под ней, у кожи, где она чесалась.

Медик пришёл на третий день. Анна ждала — Пол понял это позже — пока опухоль не сделала ожидание невозможным, пока даже её арифметика не могла прикрыть мальчика с фиолетовой рукой. Медик был человеком компании, деловой, с чистыми руками и усталыми глазами. Он развернул повязку, посмотрел на порез и свистнул.

«Двенадцать швов», — сказал он. «До сухожилия. Повезло, что не задело артерию». Он посмотрел на Анну. «Как он это сделал?»

«Он падает», — сказала Анна. «Тропа над утёсом. Он вечно лазает там, где не следует».

Медик записал в свою книгу. Перо царапало. Пол смотрел на него и думал о другом пере, другой книге, много лет назад.

«Сиди тихо, мальчик». Игла вошла. Пол сидел тихо. Он уже научился: тишина была навыком. «Ты крепкий», — сказал медик, не без доброты. «Большинство мальчиков кричали бы».

Большинство мальчиков не толкали, подумал Пол и ничего не сказал. Ложь — тропа над утёсом — сидела в его рту, как камень. Он уже рассказывал её дважды: раз помощнику медика, раз миссис Харпер, которая поцокала языком и сказала «мальчики есть мальчики». Каждое рассказывание делало её правдивее. Так работала ложь. Так, наверное, работал и выбор. Рассказывай достаточно часто — и рассказывание станет памятью.

Томас уехал на станцию на следующее утро. Он не попрощался — он никогда не прощался; отъезды были просто отсутствиями, которые начались. Пол смотрел из дверей, как его отец грузит гусеничную машину, рука пульсировала под свежими повязками, и ждал — чего? Взгляда? Слова? Прости?

Томас залез в кабину. Двигатель завёлся. Он уехал, не оглянувшись.

Пол стоял во дворе со своей испорченной рукой и отцовской пылью в горле, и голоса начались — они на самом деле никогда не прекращались после плиты: он не хотел этого, он был устал, такие мужчины, как он, не знают своей силы против он посмотрел на кровь и сказал «хорошо», он подшил тебя и ушёл внутрь против самого тихого голоса, того, что звучал, как семилетний: почему он меня не любит?

С тем — с тем он не мог спорить. Он мог только держать его, как держат горячий камень: недолго, и с болью.

Он учился однорукости так, как животные учатся всему: по необходимости. Он научился вязать узлы зубами. Носить вёдра в сгибе здорового локтя. Чистить рыбу ножом, припёртым к камню, — три пореза, медленнее теперь, но всё равно чисто, потому что медленный порез был жестокостью, а жестокость была долгом, а он закончил с долгами, которых не должен.

Чара тоже училась. Она научилась ходить с его здорового бока. Приносить ему вещи — палки, его уроненный нож, раз целую рыбу, которую украла с его же лески, уронила ему к ногам с огромной гордостью. Инкас взял привычку ездить на его больном плече, лёгкий, как мысль, мурлыча ему в ухо, как будто говоря: она всё ещё твоя. Она просто — другая теперь.

Через месяц после плиты Пол вернулся к дровяному сараю и посмотрел на камень. Его кровь всё ещё была там — тёмное пятно, бледнеющее. Он долго стоял и смотрел на него.

В следующий раз будь осторожнее, сказал он камню. Будь тихим. Будь поздним. Будь наклонённым. Будь незаметным.

Камень ничего не сказал. Камни никогда не говорят. Но Пол — Пол, семилетний, с кривой рукой и отполированной ложью — ушёл от него прямее, чем пришёл. Плита научила его последнему уроку, который дом должен был научить:

Никто не придёт тебя спасать. Так что ты спасаешь собаку. Ты спасаешь кошку. Ты спасаешь себя. Это весь закон.

Пол изучал свой шрам так, как изучал дневник: как текст.

Он шёл от запястья к локтю — бледная, верёвкоподобная линия, со следами швов рядом, как лестница. Двенадцать швов. Он считал их, когда не мог спать. Он знал каждый миллиметр — где тянуло, где чесалось перед дождём, где ощущение становилось странным и далёким.

Вот где плита победила, думал он, проводя по нему здоровой рукой. Вот где толчок Томаса — закончился. Во мне. Навсегда.

Он не ненавидел шрам. Это было странно. Он ненавидел толчок — равнодушие, то Хм — но сам шрам — шрам был его. Он был картой того, что он пережил. Он был — доказательством.

У землемера были шрамы, думал он. Каждый, кто выступает против — больших вещей, — получает шрамы. Это цена. Гора даёт тепло. Плита даёт шрамы. Всё — стоит.

Чара иногда лизала шрам — нежно, как будто это всё ещё была рана. Болит? спрашивал её язык. Уже нет, говорил ей Пол. Это просто — я, теперь.

Он думал о выглаженных — Лиде, старом Харпере, лавочнике. У них есть шрамы? удивлялся он. Или сглаживание — забирает и те?

Он однажды смотрел на руки Лиды — в лавке. Гладкие. Без отметин. Руки человека, который никогда не — боролся ни с чем.

Мой шрам — моё доказательство, решил Пол, одиннадцатилетний, проводя по лестнице следов швов. Что меня — ударили. И я остался. Что что-то пыталось — сломать меня. И не сломало.

Гора даст мне больше шрамов, думал он, глядя на восток. Подъём. Лёд. Это нормально. Шрамы — это цена за то, чтобы идти.