Пол с Терауры (СИ), стр. 28

Гора не — ненавидит меня, — думал он, садясь и вытирая лицо. Она просто — не — знает меня. Так, как я не — знаю — рыб.

Это — помогает? — спрашивал он себя. Или — болит больше?

И то, и другое, — решил он. Это — хуже. И — лучше. Хуже — потому что — некого — обвинить. Лучше — потому что — некого — ненавидеть.

Он встал — шаткий, опустошённый — и он посмотрел на гору. По-настоящему посмотрел. Белая. Огромная. Незнающая.

«Я — изучу тебя, — тихо сказал он ей теперь, ярость потрачена. — Так, как ты — изучаешь — нас. Но мне — не будет всё равно. Это — моя — грань».

Мне не всё равно, — думал он, идя домой. Это — то, что делает меня — мной.

И я — и дальше не буду равнодушным. Даже когда это — болит.

Особенно — тогда.

Чара — встретила его у двери сарая — Я беспокоилась, говорило всё её тело. Пол — обнял её. Я — вернулся, — сказал он ей. Я —

Я — иду дальше.

Весной Пол посадил берёзу на могиле Коппера — живой знак.

Он — думал об этом — всю зиму: деревянный пёс (грубый, честный, его), холм, то — исчезнувшее. И он решил: что-то — живое. Что-то — что — растёт.

Он — выкопал — одной рукой, земля мягкая от таяния, — и посадил саженец (выкопанный из леса, корни осторожные). Он — полил его — из реки. Он — отступил назад.

Расти, — сказал он ему — молча. За — него.

Чара — смотрела — потом — легла — рядом с холмом, так, как она всегда делала. Я — буду стеречь его, — говорила её неподвижность. Обоих.

Пол — навещал — каждую неделю. Саженец — принялся. Пустил почки. Рос.

Он — в нём, — думал Пол — дико, правдиво. Тот — щенок. В — корнях. В — зелени.

Вот — как это — работает, — решил он. Мы — уходим в — землю. И — зелень — поднимается.

Не — исчез. — Изменился.

Он — рассказывал саженцу — о Коппере. Уши (одно вверх, одно вниз). Чихание. Ожидание. Ты — пропустил его, — говорил он. Но он — здесь. В — тебе.

Ветер — двигался в молодых листьях. Гора — стояла. А Пол — Пол, одиннадцатилетний, — почувствовал, как горе — сдвинулось, снова: не — исчезло, а — росло. Как та — берёза.

Прощай, — сказал он холму — снова, так, как говорят — живым вещам. Расти — хорошо.

Я — буду навещать, — пообещал он. Всегда.

Ты — назван. Ты — заявлен. Ты —

Растёшь.

Глава 18 — Металл в земле

Весеннее половодье, когда оно пришло, было яростным — река поднялась, бурая и разгневанная, рвала свои берега, переделывала мир за неделю. Когда она спала, то оставила после себя обычные обломки: утонувшие деревья, переложенные гравийные отмели, дверной проём сарая, занесённый илом.

И, на берегу реки ниже сарая, наполовину закопанный в свежий гравий: металл.

Пол нашёл его серым утром, проверяя свои лески. Сначала он подумал, что это камень — гладкий, серый, наполовину в воде. Потом он коснулся его, и его дыхание остановилось.

Он был тёплый. В холодной речной воде, серым утром, он был тёплый — не горячий, но тёплый, так, как тёплое живое. И он был гладкий — совершенно, невозможно гладкий, без швов, без краёв, без следов изготовления. Он выкопал его: форма, как сплющенное яйцо, размером с его два кулака, тяжёлый — намного тяжелее, чем его размер говорил, что он должен быть. Поверхность едва рябила под его пальцами, как масло на воде, хотя была сухая.

И он гудел. Очень тихо — ему пришлось прижать его к уху — но он гудел, на той же ноте, что и гул горы. Единственная нота. Терпеливая, как камень.

Пол — Пол испытал его, так, как испытывал бы лёд: осторожно, а потом — сразу весь.

Вес: слишком тяжёлый. Поднятый в его хорошей руке, он тянул — вниз, так, как камни не тянут. Как будто он был — плотнее, чем имел любое право быть. Как будто внутри было — больше.

Тепло: постоянное. Он держал его — полную минуту, по речному счёту — и он не остыл. Ни на долю. Тепло горы, подумал он. В — моей руке.

Поверхность: бесшовная. Он водил пальцами — снова и снова — и находил — ничего. Ни одного стыка. Ни одного следа. Ни одного — изготовления. Как будто он — вырос. Так, как растут — раковины. Так, как растут — зубы.

Вырос, подумал он, с изумлением и ужасом. Не — сделанный. — Вырос.

Он — спрятал его. Немедленно. В свою рубашку, к коже — где он пульсировал, едва, с его сердцебиением. Или — с чем-то. Он не мог — сказать.

Мой, решил он яростно, идя домой с невозможным теплом у груди. Река — дала его. Гора — одолжила его.

Никто — не знает, сказал он Чаре, которая чихнула. Никто — не может знать.

Ещё нет.

Пол стоял на берегу реки с тёплым металлом в руках и колотящимся сердцем, а Чара — Чара отступила от него, со вздыбленной шерстью, поскуливая. Инкас подошёл, понюхал его раз и сел очень намеренно лицом к горе, как будто хотел сказать: он оттуда. Очевидно. Сут вообще не хотела подходить к нему.

Он отнёс его в сарай. Он крутил его час. Он ничего не делал. Ничего не объяснял. Он был тёплый, и гладкий, и тяжёлый, и гудел свою единственную ноту, и это было всё, и это было всё вообще.

Упал с горы, подумал он. Половодье не принесло его вверх — половодье принесло его ВНИЗ. Оттуда сверху. С вершины. С — корабля.

Он спрятал его за отошедшей доской, рядом с дневником, завёрнутым в клеёнку. Его музей невозможных вещей. Он никому не сказал — не Петке, не Анне, уж точно не Томасу. Некоторые вещи держат так, как держат выбор: близко, и отполированно, и тайно.

Но он возвращался посмотреть на него. Каждый день. Он держал его в своей хорошей руке и чувствовал, как тепло просачивается в его ладонь, и слушал гул, и удивлялся.

Что ты такое? спросил он его в сумерках сарая. Кусок корабля? — инструмент? —

Металл гудел. Он не отвечал. Такие вещи никогда не отвечают.

Землемер писал об огнях, что движутся неправильно. Дневник говорил: «Оно не берёт тела. Оно берёт — » Деревню сглаживают. Животных — изучают. А ты — ты тёплый. Ты тёплый в холодной воде. Почему ты тёплый?

Никакого ответа. Но держать его давало Полу почувствовать — нелепо, неопровержимо — утешение. Так, как он чувствовал себя в круге Инкас. Отсутствие холода. Как будто металл, чем бы он ни был, был на его стороне какой-то невидимой линии — как будто он был посланием, или знаком, или —

Не выдумывай историй. Стена. Он опёрся на неё. Она выдержала.

Он завернул металл в тряпку и положил назад за доску. Но той ночью, лёжа без сна, он встретил мысль, вокруг которой кружил: он просыпается. Или — он всё время не спал, а я только теперь учусь видеть. Огни. Гул. Сглаживание. Шкуры. Металл. Это всё — одна вещь. Одна — терпеливая — вещь.

И он в горе. И я поднимусь на гору. И тогда —

Он не договорил. Ему было десять лет, и он держал в памяти тёплое невозможное яйцо из металла, и зима приближалась, и лёд приближался, и гора ждала, терпеливая, как камень.

Скоро, сказал он ей. Скоро.

Пол испытывал металл так, как компания испытывала всё: систематически и тайно.

Испытание первое: температура. Он оставил его снаружи на ночь в январском холоде — минус двадцать, воздух как ножи. Утром он был тёплый. Точно такой тёплый, как всегда. Не горячий, не холодный — тёплый, так, как тёплое живое. Он приложил его к щеке, и он ощущался как — как живот Чары. Как безопасность.

Испытание второе: вес. Он взвешивал его против камней на кухонных весах Анны, когда её не было, — он весил больше, чем должен. Намного больше. Камень такого размера весил бы половину. Из чего ты сделан? прошептал он. Металл гудел. Он не отвечал.