Пол с Терауры (СИ), стр. 27

«Он был хорошим псом», — сказал Петка.

«Был», — сказал Пол. Его голос звучал как чужой. «Он был лучшим из нас».

Они похоронили его на закате. Пол положил на могилу мёртвую мышь Сут — дар, который она принесла во время болезни, а он сохранил, высушенную, в жестянке. Почётный караул. Чара легла рядом с холмом и не двигалась. Инкас сидел у его головы, как серая статуя. Сут свернулась во впадине, которую оставило копание Пола, маленькая и чёрная и горюющая.

Пол остался. Долго после того, как Петка ушёл. Долго после того, как солнце село. Он остался со своим псом на тёмном лугу, под кружлящимися звёздами, под Зенмли, далёким полем, и не молился — не знал как, и дом никогда его не учил, — но он остался, и оставание было молитвой.

Не спасать. Оставаться. Он записал это в своей голове во время болезни. Теперь он понял это полностью: спасти нельзя. Шкуродёр, сглаживатель, гора — они больше тебя, старше тебя, терпеливы, как камень. Спасти нельзя. Но можно остаться. Можно выкопать могилу одной рукой. Можно сидеть в темноте. Можно помнить медную радость и держать её против темноты, и не дать темноте забрать и это.

Я узнаю, что ты такое, — сказал он горе, которая стояла чёрная против звёзд. Я перейду лёд. Я поднимусь. И я узнаю.

Гора ничего не сказала. Но тяга была там — сильнее, чем когда-либо, рука на его спине, почти толчок, — и Пол наклонился в неё и остался со своим псом до рассвета.

В неделю после похорон нация Пола горевала по-своему.

Чара не хотела уходить с луга. Она лежала у холма от рассвета до сумерек, а когда Пол наконец уговорил её домой на ночь, она спала носом в сторону луга и скулила во сне. Пол лежал без сна, слушал и не пытался её утешить — некоторое горе не утешают; ты просто — лежишь рядом.

Сут перестала есть на два дня. Она сидела во впадине могилы, маленькая и чёрная, и смотрела в ничто. На третий день Инкас принёс ей мышь — положил у её лап с серьёзной церемонией, — и она съела её, а потом съела рыбьи головы, а потом снова была Сут, но тоньше и тише, и начала спать каждую ночь на больной руке Пола, как будто охраняла её за того, кого уже не было рядом, чтобы охранять.

Инкас горевал так, как горюют кошки: частно и с достоинством. Он часами сидел на крыше дровяного сарая и смотрел на гору. Пол спрашивал себя — не впервые — что видит кошка. Он видит Коппера? Там наверху? В далёком поле?

Петка приходил каждый день. Он мало говорил — Петка, который никогда не молчал, научился молчать, — но он приходил и сидел с Полом на лугу, и бросал камни в ничто. На четвёртый день он сказал: «Мой папа говорит, это было то — то нечто. Шкуродёр».

«Что, он думает, оно такое?» — осторожно спросил Пол.

Петка понизил голос. «Он не говорит. Но я слышал, как он маме говорил — » Он оглянулся, хотя они были одни. «Он сказал, разрезы слишком чистые. Он сказал — » Голос Петка упал до шёпота. «Он сказал, оно учится».

Кровь Пола похолодела. Учится. Его слово. Слово Петерсона. То же самое.

«Учится чему?» — прошептал Пол.

«Как мы устроены». Петка сильно бросил камень. «Так папа сказал. Как будто оно — изучает нас».

Они сидели молча. Чара вздохнула у холма. И Пол — Пол почти рассказал ему. Слова поднимались, как пузырьки: огни, гул, дневник, сглаживание, гора — Он почти сказал. Петка был его другом. Петка всё ещё — он проверил, паузу, наклон — всё ещё был собой.

Но сглаживание ускорялось. Петка однажды остановился, посреди смеха, у огня. Что если — что если рассказ ему поставит его в опасность? Что если то, что сглаживает людей, целится в тех, кто знает?

Землемер вёл дневник, — думал Пол. И перестал писать в середине января. Посреди предложения.

«Я думаю — » — начал Пол и остановился. «Я думаю, нам надо быть осторожными. Ночью. Держать животных внутри».

Петка кивнул, и Пол увидел облегчение на лице друга — облегчение от того, что ему не рассказали, что можно ещё немного остаться в обычном мире. И Пол с болью понял: это то, что я делал с собой. Оставался в обычном мире. Стена. Не выдумывай историй.

Но в стене теперь были трещины. Шкуродёр. Гвозди. Фигура без лица. Огни над горой. Этих вещей нельзя было развидеть. Их можно было только — нести.

В ту ночь Пол пошёл на луг один. Он стоял у холма Коппера под звёздами — под Зенмли, далёким полем — и дал свой обет. Не вслух. Такие обеты вслух не дают.

Я узнаю, что ты такое. Шкуродёр. Сглаживатель. Гул. Я перейду лёд. Я поднимусь. И я буду знать. За Коппера. За Бойку. За смех Лиды. За всех нас.

Гора стояла чёрная против звёзд. Гул — слабый, из-за замёрзшей реки — держал свою единственную ноту.

Я иду, — сказал ей Пол. Испытывай меня, сколько хочешь. Я иду.

Пол сосчитал деревенских собак — по-настоящему сосчитал, так, как считал всё, — и число его испугало.

Той зимой в Миллбруке было одиннадцать собак. К весне — девять. Двое исчезнувших — Смелый (похороненный, названный, его) и старый Тузик, Харперов, — исчезли одинаково: ночью, без звука, без следа. Кроме — шкур. Шкуры возвращались. Развешанные там, где их найдут.

Оно прореживает, — думал Пол с холодным ужасом. Не случайно. Оно — отбирает.

Он смотрел на Чару — свою Чару, свой уголёк, своё сердце — с новым страхом: она — отобрана? Она — следующая?

Он держал её ближе. Проверял двор ночью — дважды, трижды. Учил её — как будто этому можно научить против этого — лаять на неправильность. Она училась быстро. Слишком быстро. Как будто уже знала.

Шкуродёр берёт — бродячих? — думал он, нанося убийства на карту. Смелый был бродячим. Тузик — старый, полубродячий. Но —

Но Коппер молодой. Чара — моя. Сут — кошка. Инкас —

Он не закончил. Но понял с ясностью землемера: оно изучает. Учится. Так, как я изучаю реку. Оно берёт — образцы.

Образцы. Слово было холодное. Клиническое. Похожее на компанию.

Я — образец? — спрашивал он себя. Деревня — это —

Он остановился. Некоторые мысли не заканчивают. Но он держал Чару — крепко, в ту ночь, — и она позволила, а Инкас — на балке — открыл один зелёный глаз, и Пол — Пол, одиннадцатилетний, — дал своё самое яростное обещание до сих пор:

Не её. Не мою нацию. Они могут сгладить деревню. Они могут — изучать. Но не — её.

Как ты их остановишь? — спросил холодный голос. Тебе одиннадцать. С одной здоровой рукой.

Не знаю, — ответил Пол. Но остановлю. Смотри на меня.

Чара вздохнула — Знаю, — сказал вздох. Именно это меня и беспокоит.

Пусть беспокоит, — думал Пол, держа своего пса. Беспокойство держит нас — живыми.

Пол один раз ярился на гору — после Коппера, в самую чёрную неделю, — и гора не ответила. В этом и был смысл.

Он пошёл к сараю — один, Чару отправил домой (Ждать, и она послушалась, обеспокоенная), — и он стоял у края воды, и он кричал. На белую вершину. На гул. На — всё.

«ТЫ ЗАБРАЛО ЕГО!» Слова — вырванные, сырые. «Ты — со своим — обучением! Своими — образцами! Он был — мой!»

Гора — стояла. Терпеливая, как камень. Гул — держал свою ноту.

«ОТВЕЧАЙ МНЕ!» — кричал Пол — одиннадцатилетний, его голос срывался на льду. «Ты — сознательное! Инкас говорит, ты — видишь! Так — СМОТРИ НА ЭТО!»

Тишина. Гул. Белое.

Пол — рухнул. На снег. Рыдая — тем уродливым, задыхающимся рыданием. Коппер. Уши — одно вверх, одно вниз. То — чихание. То — ожидание.

Исчез.

Он лежал там — долгое время — холод просачивался внутрь, горе — поднималось, потом — спадало, как спадает река. И он думал — сквозь слёзы, сопли, руину:

Оно не — жестокое. Шкуродёр — то — обучение. Оно не — злоба. Оно —

Равнодушие, — понял он. Космическое. Полное. Как — зима. Как — река в половодье.