Пол с Терауры (СИ), стр. 19

Они ждали. Темнота редела. Серость поднималась с востока. Дыхание Пола туманилось. Чара дрожала — холод, возбуждение, он не мог сказать. Инкас был статуей.

А потом — движение. На тропе. Фигура.

Сердце Пола остановилось. Фигура была — неправильная. Это была первая мысль, холодная: неправильная. Она двигалась так, как двигались выглаженные, — точно, без расточительности, — но быстрее, с плавностью, которая не была человеческой. Она была высокая. На ней было — Пол напрягся — что-то тёмное, с капюшоном, а может, это был просто рассвет. Она остановилась у самой узкой точки. Наклонилась. Её рука двигалась — рассыпая, сея —

Гвозди. Она клала гвозди.

Чара напряглась. Пол зажал рукой её морду, всё его тело кричало тихо, тихо — а Инкас — Инкас сделал нечто необыкновенное. Инкас встал, вышел из засады, на открытое, и сел посреди тропы, лицом к фигуре, и смотрел.

Фигура замерла. На один долгий удар сердца голова в капюшоне повернулась к коту. Пол увидел — или подумал, что увидел, в сером рассвете, — отсутствие лица. Только — гладкость. Как сглаживание деревни, но полное. Как камень в реке, совершенно обточенный круглым.

Потом она исчезла. Не ушла — исчезла. Между одним морганием и следующим. Тропа была пуста. Инкас сидел и мыл лапу, словно ничего не случилось.

Пол сидел в засаде с колотящимся сердцем и Чарой, дрожавшей рядом с ним, и не двигался час. Когда он наконец подошёл к тропе, там были гвозди — четырнадцать, яркие, остриями вверх. А в грязи рядом —

Отпечатки лап. Кошачьи отпечатки. Инкаса. Они вели к месту, где стояла фигура. И — больше ничего. Никаких отпечатков ботинок. Никаких следов. Словно фигура вообще не касалась земли.

Он поднял гвозди дрожащими руками. Четырнадцать. Он положил их в банку к остальным. Теперь их было двадцать пять. Доказательство.

Она ходит по тропе. Она кладёт гвозди. Она не хочет меня у сарая. А Инкас — Инкас встал против неё. Четырёхкилограммовый кот встал против неё, и она — ушла.

Он посмотрел на Инкаса — тот мыл лапу на заборе, серьёзный и зеленоглазый, — с чем-то похожим на благоговение.

«Что ты такое?» — прошептал Пол.

Инкас медленно моргнул. Кот, говорило моргание. Занимайся своими делами.

После того гвозди прекратились. Больше никаких, никогда. Словно фигура — чем бы она ни была — решила, что испытание закончилось. Или словно взгляд Инкаса что-то решил.

Пол продолжал ходить к сараю. Ему было десять, и он был упрям, как речной камень, и теперь понимал — полностью, холодно — чем были гвозди: не предупреждением. Испытанием. Придёт ли он всё равно?

Он приходил всё равно. Это был его ответ. Это всегда был его ответ.

Я иду, сказал он горе из дверей сарая, с банкой с двадцатью пятью гвоздями в кармане, как с медалью. Испытывай меня сколько хочешь. Я иду.

Пол нарисовал карту на бересте — большую, главную — за целую зиму.

Она показывала всё: деревню (маленькие квадраты, подписанные), реку (чёрная змея), сарай (треугольник), гору (больший треугольник, с глазом внутри), тёплые места (круги — Инкаса, место гвоздей, ещё три, которые он нашёл), места гвоздей (иксы), убийства шкуродёра (маленькие крестики — Смелого среди них), огни (стрелки, датированные).

Она была прекрасна. Она была ужасна. Она была — правдой, насколько он её знал.

Он не показывал её никому. Не Петке (ещё нет). Не дневнику (она была в духе дневника, но отдельная). Она была его — картография ужаса, география неправильного.

Карты — это сила, сказал голос землемера. Поэтому они их делают. Поэтому они — забирают их.

Он спрятал карту со списками — пятая тайна, в пятом месте — и, делая это, почувствовал себя генералом, прячущим боевые планы. Если они придут — если сглаживание придёт за мной — карта уцелеет. Кто-то —

Он не закончил. Но он обновлял её — добросовестно, после каждого патруля, каждого наблюдения, — и карта росла, и правда росла вместе с ней, и Пол — Пол, картограф, — становился холоднее, яснее, увереннее.

Тёплые места образуют линию, понял он одной ночью, изучая её при свете свечи. От горы — сквозь леса — к тропе к сараю. Как — дорога. Или — жила.

А места гвоздей — они НА линии. А убийства — возле неё.

Это — система, выдохнул он. Гора — тянется. Вдоль тёплой линии. Касается — здесь, здесь, здесь.

Он отметил линию — красную нить угля, от вершины к тропе к сараю. Жила, подписал он её. Или — дорога.

Моя дорога, подумал он с яростной, холодной радостью. Когда я буду подниматься — я пойду за жилой. Вверх. К — сердцу.

Он свернул бересту, спрятал её, задул свечу. И он спал — сном генерала, чьи планы составлены.

У горы есть география, думал он, засыпая. А я — у меня есть её карта.

Пусть теперь попробует удивить меня.

Пол нашёл треугольник-глаз в другом месте — и мир накренился.

Это было в старом амбаре — заброшенном, том, что за усадьбой Харперов, — вырезано в балке. Старое. Очень старое. Дерево вокруг — тёмное от возраста, от дыма. Старше дома. Старше — Миллбрука, возможно.

Пол стоял и смотрел — его угольный символ, его — вырезанный кем-то другим, задолго до него.

Старые, выдохнул он. Люди бабушки Петерсона. Они — знали.

Он коснулся резьбы — треугольника, глаза — и почувствовал — родство. Абсурдное, полное. Кто-то — стоял здесь. Вырезал это. Видел — то, что вижу я.

Я не — первый, подумал он с яростной радостью одинокого, находящего общество. Не первый наблюдатель. Не первый — знающий.

Сколько? спрашивал он себя. Сколько — до меня — стояли в амбарах, вырезая — глаза?

И где они? Холодная мысль. Старые. Исчезли. Сглаженные? Или — просто — исчезли?

Он скопировал резьбу — тщательно, на бересту — и добавил её к карте. Старый амбар — треугольник-глаз — СТАРШЕ МЕНЯ. Заглавные буквы — его возбуждение, на странице.

Истории — это воспоминания, говорил Петерсон. Драконы были — кораблями.

А треугольник-глаз — думал Пол, идя домой, словно в тумане, — это — их — знак. Или — наш знак. Знак наблюдателей.

Мы — — традиция, понял он с удивлением. Наблюдатели. Сквозь — время. Вырезаем глаза. Наблюдаем за — горами.

У меня есть — предки, сказал он Чаре, которая чихнула. Не — кровь. — Наблюдатели.

Это лучше, решил он. Кровь — даёт тебе — Томаса. Наблюдение — даёт тебе — это.

Он коснулся копии на бересте — древнего глаза — и почувствовал себя — поддержанным. Временем. — Традицией.

Я не — один, думал он, засыпая. Я никогда — не был.

Глаза — смотрят. Сквозь — века.

А теперь — мои — тоже.

Гвозди вернулись — во второй раз — и на этот раз Пол был готов.

Он проверял тропу к сараю — каждый день, так, как проверяют линию ловушек, — и в один четверг (он считал дни, после того) они были там: девять гвоздей, ярких, новых, рассыпанных на самом узком участке. Остриями вверх. Намеренно.

Одиннадцать, потом девять, думал он, собирая их, — его пальцы были спокойны, сердце колотилось. Обратный отсчёт? Или — просто — что — было в наличии?

Он — стал на стражу. Три вечера, спрятавшись в берёзах над тропой, Чара рядом с ним (неподвижная, так, как она была неподвижна, когда это имело значение), наблюдал за узким местом. Ничего. Никого. Гвозди — появлялись между дежурствами — словно их — клали, когда он моргал.

Фигура, подумал он холодно. Без — лица. Она — не — ходит. Она —

Появляется.

Он — нанёс это на карту. Места гвоздей — на жиле, на тёплой линии. Отметки? спрашивал он себя. Или — предупреждения?