Пол с Терауры (СИ), стр. 17
А что, если оно забирает шкуру, чтобы изучить тело, — думал он, лёжа без сна, — и забирает — что бы оно ни забирало — чтобы изучить остальное? Что, если мы все — просто — уроки?
После того он спал плохо. Никто из его нации не спал хорошо — Чара скулила во снах, её лапы дёргались; Инкас пол-ночи сидел без сна на крыше дровяного сарая, всматриваясь в гору; даже Сут, храбрая тонкая Сут, стала спать, прижавшись к плохой руке Пола, как будто охраняла её.
Гора, думал Пол в темноте. Оно приходит с горы. Или сквозь неё. Или —
Он никогда не заканчивал. Он становился очень хорош в том, чтобы никогда не заканчивать.
Деревня собралась насчёт убийств в классной комнате, одним мокрым апрельским вечером. Пол пошёл — все пошли; даже выглаженные пришли, по рутине, — и сидел сзади с Петкой, Чара у его ног (никто не возражал; Чара была тенью Пола, а тени ходят туда, куда ходишь ты).
Старый Петерсон встал. Он был ближе всех в Миллбруке к авторитету по животным, и он выглядел — Пол внимательно следил за ним — уставшим. Не выглаженно-уставшим. По-человечески уставшим.
«Это не волки, — сказал Петерсон. — Волки рвут. Это — » Он остановился. Начал снова. «Это работа. Чистая работа. Я сорок лет ставлю ловушки, и я никогда не видел такой работы».
«Тогда что?» — крикнул кто-то. «Человек?»
«Человек забрал бы мясо или продал шкуру». Петерсон покачал головой. «Шкура исчезла. Её забрали. Зачем? Кто сдирает шкуру с собаки, забирает шкуру и оставляет мясо?»
Тишина. В классной комнате было очень тихо. Пол мог слышать дождь по крыше, и дыхание Чары, и собственное сердце.
«Может быть — » Лавочник встал, остановился — пауза, наклон — и сказал: «Может быть, росомаха. Они — » Ещё одна пауза. «Они свирепые».
«Росомаха не сдирает шкуру, — ровно сказал Петерсон. — Росомаха ест».
Ещё тишина. Потом Анна — Анна встала, и у Пола упал живот, потому что он знал эту позу: витрина, открывавшаяся.
«Мы должны организовать ночные дозоры, — сказала Анна, тепло и разумно. — Парами. Харперы, Петерсоны — » Она изложила всё: расписание, систему, соседскую добродетель, сделанную зримой. Головы кивали. Совет запомнит.
Пол смотрел, как его мать выступает, и заносил это в дело, и ненавидел то, что заносит, и не мог остановиться.
Дозоры организовали. Ничего не случилось. Канава оставалась пустой. Пришла весна, и деревня — выглаженные и невыглаженные одинаково — выдохнула и пошла дальше.
Но Пол дальше не пошёл. Он не мог. Точность преследовала его — чистые разрезы, отсутствующие шкуры, любопытство во всём этом. И он сделал то, что делал землемер: он следил.
Он караулил у канавы шесть ночей. Он сказал Анне, что проверяет свои дальние лески, — ложь теперь давалась легко; ложь была бинтами, и он был весь в них. Он взял Чару — никогда не привязанную, но верёвка в его руке — и Инкаса, который пришёл незваным и сидел на заборе, как серая горгулья, — и они ждали в темноте, в холоде, в мокроте.
Пять ночей: ничего. Канава пуста. Мир обычен. Пол начал сомневаться — выдумываешь истории, стена, не надо —
На шестую ночь пришли огни.
Не в небе — низко. За опушкой, на севере, где начиналась глубокая тайга: три огня, двигавшихся неправильно. Останавливались. Начинали снова. Висели неподвижно. Потом — медленно, намеренно — сходились, так, как они сходились над станцией, когда ему было шесть. Треугольник. Пульсирующий.
Шерсть у Чары на загривке встала дыбом. Из неё вырвался звук — не рычание, не скулёж, а что-то посередине, что-то испуганное. Инкас — Инкас стоял на заборе, каждая шерстинка торчком, всматриваясь, — и во второй раз в памяти Пола серый кот выглядел испуганным.
Потом огни погасли. Не улетели. Погасли. Как свечи, которые затушили пальцами.
Пол сидел в темноте с колотящимся сердцем и собакой, дрожавшей рядом с ним, а канава внизу была пуста, и он понял — так, как понимают животные: — оно было здесь. Оно было ЗДЕСЬ, сегодня ночью, следило за канавой, следило — за мной?
Он больше никогда не караулил у канавы. Ему и не нужно было. У него был свой ответ, или подобие ответа: шкуродёр приходит с севера. Из глубоких лесов. С — направления горы.
Он добавил это в дело. Он не сказал никому — ни Петке, ни Анне, никому. Некоторые небеса держат при себе.
Но после того он водил Чару на верёвке, и держал кошек ночью дома, и его нация сомкнула ряды, и канава оставалась пустой, и деревня забывала, а Пол — Пол помнил за всех них.
Оно учится, думал он в темноте, с треугольником огней за глазами. Собаки. Кошки. Что дальше?
Он не хотел знать. Но он знал, что узнает. Гора была терпелива. Он тоже.
Пол похоронил ободранную собаку как полагается. Никто другой не стал бы — деревня хотела, чтобы о нём забыли, компания хотела, чтобы его занесли в дело, — но Пол — Пол, десятилетний, — сам выкопал могилу, одной рукой, на краю луга.
Он завернул тело без шкуры в свою старую рубашку — ту, из которой вырос, — потому что каждый заслуживает савана. Он положил его бережно. Он укрыл его. Он отметил его камнем — плоским, серым, из тех, что пускают по воде.
Чара всё время стояла на страже — неподвижная, так, как собаки неподвижны, когда это важно. Когда Пол закончил, она подошла к могиле, понюхала камень и легла рядом. Я постерегу, говорила её неподвижность. Некоторое время.
Пол сидел с ней до сумерек. Он не молился — он не знал слов; в деревне была церковь, но бог Харперов, казалось, никогда не интересовался собаками. Вместо этого он рассказывал — рассказывал могиле о собаке, которой тот был: ты был храбрый, или ты был глупый, или ты был просто — голодный. Мне жаль. Мне жаль, что никто — не знал твоего имени.
Это худшее в этом, думал он, идя домой в темноте. Не сдирание. А — безымянность. Умереть — и никто не знает твоего имени.
Я знаю имя Коппера, сказал он себе яростно. Я знаю имя Чары. Я знаю имя Сут, и Инкаса. Моя нация — названа. Заявлена. Никто не умирает безымянным в моей нации.
Это мелочь, сказал холодный голос. Имена.
Это всё, ответил Пол. Это целиком — всё.
Той ночью он назвал похороненную собаку — молча, где никто не мог услышать: Смелый. Потому что он был им, или потому что Полу нужно было, чтобы он им был. Смелый. Ты был смелым. И мне жаль.
Чара вздохнула во сне — маленький, печальный звук — и Пол — Пол, десятилетний, с могилой безымянной собаки на лугу — понял кое-что о горе:
Оно не заканчивается. Оно просто — находит своё место. Как река находит свои берега.
Отдыхай, Смелый, думал он, засыпая. Теперь у тебя есть имя. Ты — заявлен.
Никто не умирает безымянным. Не на моём посту.
Пол предупреждал Харперов об их собаке. Они не послушали. Он никогда себе этого не простил.
Это было после Смелого — после похорон, после наименования, — когда Пол пошёл к Харперам — смелый, напуганный — и сказал миссис Харпер: «Держите свою собаку в доме. Ночью. Пожалуйста».
Она улыбнулась — хлебно-улыбчивой улыбкой, выглаженной, — и сказала: «Ох, Пол. Собаки есть собаки. С ним всё будет хорошо».
С ним не было хорошо. Три недели спустя — шкура, на их заборе. Аккуратная. Точная. Учится.
Пол стоял во дворе Харперов — глядя на шкуру, которая была собакой, — и вина — поднялась, как река в половодье: Я предупреждал их. Я — пытался. Но я — не старался достаточно сильно. Я был — вежливый. Я должен был — кричать. Я должен был —
Что ты мог сделать? — спросили голоса. Они — выглаженные. Они — не слышат.
Я мог — украсть его, подумал Пол яростно. Забрать к себе. Спрятать.
А потом что? — сказал холодный голос. Прятать каждую собаку в Миллбруке?
Да, ответил Пол. Если бы я — мог.
