Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 49
Дипмиссия готовилась к торжественному ужину в честь министра Громыко и его финского коллеги Ахти Карьялайнена. До скрипа накрахмаленные белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, эксклюзивный сервиз и серебряные приборы — все было призвано свидетельствовать не только о величии принимающей стороны, но и об особом уважении, которым пользовалось руководство Финляндии в СССР.
Андрей Андреевич заканчивал последние приготовления перед выходом в зал, в котором накрыли банкет. Ахти Карьялайнен для Громыко был предсказуемым и надежным партнером. Его мотивы, возможно, и не всегда нравились советскому дипломату, но были понятны и гарантировали договороспособность и последовательное поведение. Оба политических деятеля нуждались друг в друге, и это было лучшим залогом успеха Общеевропейского совещания.
Громыко знал Карьялайнена еще по советско-финнскому кризису шестьдесят первого года, когда Первый секретарь Хрущев, опасаясь победы на выборах в Финляндии оппозиционного кандидата Олави Хонка, грубо надавил на Хельсинки. Хрупкая независимость Суоми висела на волоске. Под предлогом растущей угрозы со стороны НАТО и ФРГ в Балтийском море Хрущев потребовал начать официальные военные консультации для организации совместной обороны границ.
Для Финляндии это означало геополитическую катастрофу: окончательный крах весьма условного нейтралитета и превращение в полноценного военного сателлита Москвы с последующим введением на территорию страны советских войск и возвращением военной базы на полуостров Порккала.
Молодой министр Ахти Карьялайнен тогда в буквальном смысле поселился у Громыко. Он часами высиживал в кабинете Андрея Андреевича, пытаясь нащупать пути к компромиссу. Карьялайнен доказывал, что Финляндия верна договору сорок восьмого года, и просил любой ценой отложить военные консультации, которые вызовут панику на Западе. Громыко занимал жесткую позицию, давая понять, что Кремль ждет внутриполитических изменений в Хельсинки. Это значило только одно — прозападный Олави Хонка должен сняться с президентской гонки, Москва не потерпит смены Кекконена.
Громыко до конца так и не узнал, как именно в деталях Урхе Кекконену и Ахти Карьялайнену удалось достичь компромисса с оппозиционным политиком, но Олави Хонка снялся с президентской гонки ради «блага и спокойствия отечества». Без преувеличения можно сказать, что это было актом гражданского мужества и политической ответственности. Советско-финский кризис сдулся, словно его никогда и не было, Кекконен триумфально переизбрался на новый срок, а финскую политику в отношении СССР стали называть «Линией Кекконена — Карьялайнена». Так что вечер в компании старого друга обещал быть приятным во всех отношениях.
Июль 1973 года. Хельсинки. По дороге в посольство СССР
Посольская «Волга» плавно скользила по пыльному асфальту, проскакивая пустынные, словно вымершие кварталы Хельсинки. Непривычные к такому зною жители столицы — особенно те, у кого были дети, — старались по возможности покинуть город и выехать на природу. В салоне автомобиля пахло нагретой обивкой сидений, бензином и едва уловимым, горьковатым ароматом духов жены советника. Но даже характерный шлейф модной парфюмерии не мог перебить въевшийся во внутреннюю отделку табачный дух.
«Когда же они все накурятся?» — подумал советник и поудобнее откинулся на спинку заднего сиденья, прикрывая глаза.
Бессонные сутки, ночная дуэль с генералом Пачепой, утренний разговор с Громыко и неопределенность, которая, несмотря на успехи советника, продолжала довлеть над ситуацией, не на шутку вымотали его. Голова гудела. Адреналиновый всплеск, заставивший его еще пару часов назад напевать в ванной отеля Marski, окончательно сошел на нет. Как будто стоило радоваться, и две пленки с компроматом уже лежали в сейфе Громыко, но тревога неуклонно нарастала. А Стрелец принадлежал к тому типу людей, которые имеют привычку прислушиваться к собственным ощущениям.
— Костя, что тебя беспокоит? Ты сам не свой сегодня, — негромко произнесла Альбина, коснувшись его ладони. — Весь день ходил как тень, потом немного отошел и снова думаешь о плохом. Что-то пошло не так на утреннем докладе у Андрея Андреевича?
Стрелец приоткрыл глаза и посмотрел на жену. В блеклом сумеречном свете ее лицо казалось слишком бледным, а в глазах читалось искреннее беспокойство. Она провела этот день во дворце «Финляндия», наблюдая, как творится история. Жена не знала и не должна была знать, на какие ухищрения пришлось пойти Стрельцу, чтобы Общеевропейское совещание не было сорвано.
— Все в порядке, милая. Просто немного устал. Слишком много встреч, слишком много вводных и слишком мало сна, — спокойно, подавляя внутреннее напряжение, ответил Стрелец. — Возникли некоторые непредвиденные обстоятельства, которые, к счастью, удалось решить.
Посольский водитель, сидевший за рулем, упрямо смотрел на дорогу, демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему в салоне, но Стрелец все равно не стал продолжать фразу. Система безопасности текла как проржавевшая труба — доверять нельзя было никому. При подобных обстоятельствах говорить лишнее в машине было верхом легкомыслия.
Альбине было страшно интересно детальнее узнать об этих загадочных обстоятельствах, но из практики она знала: больше муж ничего не скажет. Во всяком случае, до того самого момента, когда тайна перестанет быть тайной, а опасность, если таковая имеется, не исчезнет.
Стрелец легонько сжал руку жены. Она ответила, дав таким образом понять, что не обижается и уже привыкла к его шпионским играм.
Советник повернул голову к окну, провожая взглядом редкие, лениво гремевшие по маршруту хельсинкские троллейбусы. Он снова и снова прокручивал в голове последние события и все сильнее убеждался, что утром в разговоре с Громыко был совершенно прав: искать врага следует дома.
«Волга» свернула к посольству и сбавила ход. Впереди показались массивные кованые ворота. Этот огромный нарядный комплекс из окна автомобиля на какое-то мгновение показался ему похожим на сложный многоярусный торт. Советник усмехнулся, отгоняя наваждение.
Машина замерла перед КПП. Дежурный офицер бдительно изучил дипломатический пропуск Стрельца, скользнул взглядом по лицу Альбины и только после этого дал отмашку. Ворот медленно распахнулись, открывая проезд на советскую территорию.
— Ну вот мы и на месте, — тихо сказала Альбина, поправляя невидимые складки на своем элегантном вечернем платье из черного бархата. — Министр Карьялайнен, говорят, сложный человек, но верный друг Советского Союза.
— Знаю, милая, — Стрелец распахнул дверцу автомобиля, впуская в салон горьковатый балтийский воздух. — Пойдем. Нас ждут.
Июль 1973 года. Хельсинки. По дороге в посольство СССР
Черный представительский «Мерседес» МИДа Финляндии мягко подкатил к советской дипмиссии. Монументальное здание из серого камня в стиле сталинского ампира жители финской столицы между собой иронично называли «Кремлем на Тейхтаанкату».
В салоне автомобиля царило молчание. Ахти Карьялайнен поправил жесткий накрахмаленный воротничок сорочки, неприятно давивший на шею, и проверил застежку вечернего галстука-бабочки. Рядом в нарядном жемчужно-сером платье сидела его супруга Пайви. Они были почетными гостями на торжественном ужине в советском посольстве. Жена министра была не в настроении.
Карьялайнен скользнул взглядом по водителю, затем посмотрел на свои лакированные туфли. Мысли министра невольно вернулись на двенадцать лет назад — в промозглую осень шестьдесят первого.
Тогда, в ноябре шестьдесят первого, он был почти на двенадцать лет моложе, но седых волос у него прибавилось именно за те чертовы три недели. Карьялайнен до сих пор помнил ледяной холод в затылке, когда он читал советскую ноту с требованием «военных консультаций». Страна была на грани катастрофы. Одно неловкое движение — и Хрущев двинул бы танки со стороны Выборга, а советская военная база на полуострове Порккала, которую финны с таким трудом вернули под свой контроль за пять лет до этого, снова появилась бы в тридцати километрах от Хельсинки.
