Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 50

Ахти вспомнил, как Кекконен отправил его в Москву — фактически на заклание, в качестве смертника. Теперь ему казалось, что он жил в огромном кабинете Громыко на Смоленской площади, убеждая того в вечной лояльности и верности финнов Договору о дружбе, заключенному в сорок восьмом году. Андрей Андреевич казался ему каменным идолом — настолько твердо тот стоял на своей позиции.

Карьялайнену пришлось включить всю свою выдержку: выслушивать жесткие, иногда завуалированные, а порой и совсем откровенные угрозы Кремля, глотать обиду за свою маленькую родину и улыбаться, заверяя советское руководство в вечной дружбе. Так продолжалось изо дня в день, неделями.

В конечном итоге он добился своего. Но чего ему это стоило? Личной репутации. На Западе его открыто называли «человеком Москвы» и архитектором позорной «финляндизации». Газеты ФРГ и США пренебрежительно писали, что Карьялайнен сдает суверенитет Финляндии по частям. Оппозиция внутри страны шепталась за спиной, обвиняя в трусости.

Карьялайнену было по-человечески больно оттого, что соотечественники между собой называли его «удобным для СССР финном». Навсегда сознательно отказавшись от образа независимого политика, Карьялайнен уберег страну. И только его дорогая Пайви знала, чего на самом деле ему это стоило. Поэтому в советское посольство она ходить не любила.

— Ахти, мы подъезжаем, — тихо сказала Пайви, коснувшись его ладони. Ее пальцы были прохладными.

Министр встряхнул головой, отгоняя воспоминания. «Мерседес» уже оставил позади освещенные ворота советского диппредставительства. Впереди, у парадного входа, на ветру лениво развевался огромный красный флаг с серпом и молотом.

Карьялайнен посмотрел на жену, через силу улыбнулся и расправил плечи. Жертвы были не напрасны: Финляндия оставалась суверенной и нейтральной, Хельсинки смог организовать и принять исторический саммит и закрепил таким образом свое место в семье европейских народов. А история всех рассудит и все поставит на свои места, общественное мнение переменчиво и не всегда объективно, а дела есть дела. Во всяком случае так он время от времени успокаивал самого себя.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство СССР. Кабинет резидента Кузнецова

Игорь Прокопьевич с яростью смотрел на две фотокопии, которые ему принес молодой референт Зотов. Его он считал мальчишкой с серебряной ложкой во рту, ведь если бы не его сановный дядя — член Политбюро Степан Яковлевич Дамбицкий — до Бад-Годесберга парню пришлось бы добираться лет двадцать, старательно карабкаясь по служебной лестнице и демонстрируя чудеса профессиональной и персональной гибкости. А тут, на тебе, первая серьезная зарубежная командировка — и сразу в Бонн.

Но, надо отдать должное, Сергей Петрович оказался на своем месте — за сутки обнаружить то, что осталось скрытым от многочисленного штата Конторы в Карлсхорсте. Полковник стукнул кулаком по столу. Давно уже он не испытывал подобного раздражения и стыда за собственное ведомство.

Обе Германии были передовым рубежом СССР на территории Европы. В ГДР размещалась ударная военная группа, боевой кулак советской армии, численность которого, по разным подсчетам, приближалась к полумиллиону человек. В ФРГ — дипломатический аванпост, призванный отстаивать и продвигать интересы Советского Союза на Западе. Кузнецов не ожидал никаких чудес от филиала Конторы в Берлине — слишком громоздкой была структура, а разведка — дело штучное, — но забить на контроль редакционной политики — это уже слишком. Или дело все-таки в предательстве?

Подозрительность резидента росла с каждой минутой. Да, в последнее время на работу за границу отправляли все больше блатных, все меньше профессионалов, но не до такой же степени. Игорь Прокопьевич закурил в надежде, что привычный ритуал поможет ему успокоиться и снизит накал свирепости, которая его обуяла. Не доверяя больше никому, он решил действовать старым проверенным способом

Референт Зотов терпеливо ждал, пока полковник соберется с мыслями, чтобы объяснить, зачем срочно вызвал его в кабинет. Не дождавшись приглашения закурить, Сергей Петрович вытащил из бокового кармана модного пиджака пачку Marlboro.

— Игорь Прокопьевич, позволите? — спросил он с широкой улыбкой человека, которому невозможно отказать.

— Да, конечно, простите, забыл предложить, — Кузнецов подвинул пепельницу в сторону референта.

Зотов курил и представлял себя героем шпионского боевика, который на раз обводит вокруг пальца вражеских агентов и покоряет роскошных длинноногих красавиц. Поэтому, когда полковник наконец приступил к инструктажу, Сергей Петрович не сразу вырвался из грез и фантазий.

— Простите, товарищ Кузнецов, — в глазах молодого человека читалось все, о чем он только что мечтал.

Резидент рассмеялся.

— Вот что, Сергей, — Кузнецов как-то незаметно перешел на «ты», — я понимаю, что это не входит в твои непосредственные обязанности, но тебе придется отправиться в Москву.

— Игорь Прокопьевич, можете на меня рассчитывать, — Зотов радостно посмотрел на полковника.

«Кажется, шпионские игры скоро станут ежедневной нормой в нашей дипмиссии», — усмехнулся про себя Кузнецов.

— Сергей Петрович, я возлагаю на тебя большие надежды. Но прежде хотел бы напомнить, что поручение, которое ты сейчас получишь, требует ответственности, четкого следования инструкции и, что самое главное, никакой самодеятельности, — резидент пристально посмотрел дипломату в глаза. — Повторяю, никакой самодеятельности.

— Игорь Прокопьевич, — Зотов не изменял себе, — ну разве я похож на нерадивого школьника, который не в состоянии запомнить таблицу умножения?

— Товарищ Зотов, каждая инструкция в нашем деле написана кровью, поэтому я говорю, а ты слушаешь.

— Простите, — Зотов смутился, хотя внутренне был убежден, что полковник перестраховывается.

— Было бы несомненно лучше воспользоваться авиацией, но дело срочное, а ждать до утра мы не можем себе позволить, поэтому до Восточного Берлина поедешь на автомобиле, оттуда — военным бортом, — Кузнецов протянул Зотову обычный почтовый конверт без адреса отправителя. — В приемной Андропова тебя будут ждать. Вручить Председателю лично в руки и никак иначе.

— Понял, Игорь Прокопьевич.

Кузнецов нажал на кнопку аппарата селекторной связи:

— Капитана Воропаева ко мне. Срочно.

Через пару минут на пороге появился довольно упитанный мужичок с пшеничными усами, которого при всем старании невозможно было заподозрить не то что в службе в органах, но и вообще в каком-либо отношении к силовым структурам. Савелий Павлович Воропаев был похож на самого обычного обывателя, которого дома ждут жена и многочисленные дети, и не державшего в руках ничего опаснее кухонного ножа и гвоздодера.

— Знакомься, Сергей, это Савелий Павлович — твой водитель и твоя безопасность.

Зотов с недоумением посмотрел на мужчину. Представить его на месте водителя руководителя средней руки в каком-нибудь провинциальном обкоме он еще мог, но то, что этот человек в состоянии обеспечить хоть чью-то безопасность, в голове у референта не укладывалось.

— Зовите меня Палыч, — вместо приветствия буднично произнес вошедший.

— Сергей, — Зотов поднялся с места, протягивая руку.

— Вот и отлично, — резюмировал полковник. — Вижу, вы, ребята, поладили. Не будем терять времени. Сергей Петрович, не забудь захватить паспорт. Через десять минут Палыч подгонит машину к запасному выходу.

Когда дверь за Зотовым и Воропаевым закрылась, полковник расслабился. Дело сделано. Теперь оставалось только ждать. А это Игорь Прокопьевич умел как никто другой.

* * *

Июнь 1973 года. Трасса Бонн — Берлин

Путь из Бонна в Западный Берлин лежал через узкий, строго контролируемый союзниками и советскими войсками коридор — транзитный автобан Е-30. Согласно Четырехстороннему соглашению семьдесят первого года, гражданские машины и дипломатический транспорт следовали по этой артерии через территорию ГДР без права съезда на проселочные дороги. По обе стороны шоссе тянулись глухие леса и вышки восточногерманской пограничной службы. Останавливаться запрещалось под угрозой немедленного ареста