Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 35

— Землю роет? — удивился Брандт. — Это значит… Подожди… Вы полагаете, что утечка произошла у вас? Вот черт!

Немецкий канцлер был проницательным человеком и умел быстро принимать стратегические решения. За это советский лидер его особо ценил, но и помнил, что с таким партнером надо ухо держать востро. Впрочем, если бы не эти особенности характера немца, ни о какой новой восточной политике речи бы не шло. Да и Хельсинки оставался бы далекой и неясной перспективой.

— Вилли, послушай меня внимательно, — Брежнев заговорил жестче, снова подавшись вперед. — Киссинджер — хитрый лис. Сам знаешь. Но он сейчас слишком занят национальными интересами Соединенных Штатов и своей исключительной ролью в деле их обеспечения, чтобы понимать, какие глобальные процессы происходят в Европе. Мы должны воспользоваться этим уникальным моментом. Другого может и не быть. Ему плевать и на твоих немцев, и на советских людей. Плевать на французов и поляков, на итальянцев и югославов. Но мне не плевать! Нам с тобой не все равно.

— Леонид, если бы все было так просто! — заметил канцлер. — А что будет, когда эта история с распоясавшимися американскими агентами дойдет до прессы? Ты себе представляешь, какими будут заголовки? Станет ни до Хельсинки. Снова разбежимся по национальным квартирам.

— С какой стороны посмотреть, — после небольшой паузы ответил Брежнев. — Мы ведь шум поднимать не стали и не планируем. И американцы будут отрицать. Категорически. Фальшивка — не иначе.

— Эта пленка, если пойдет по рукам, посеет недоверие между европейскими лидерами. Ни нам, ни вам это совершенно ни к чему.

Брежнев снова сделал паузу, давая Брандту прочувствовать момент. Андропов, стоявший рядом, одобрительно и едва заметно кивнул.

— Я хочу, чтобы ты знал, Вилли: Советский Союз от своих слов не отказывается. Мы пришли в Хельсинки зафиксировать мир в Европе. И мы это сделаем. У Громыко на этот счет твердые указания.

— Мне необходимо успокоить Шееля. Могу я рассчитывать на смягчение миграционной политики в отношении советских немцев?

— Можешь, — подумав, ответил Брежнев, — но в газетах мы про это писать не станем, а если нас спросят, мы сделаем вид, что ничего не понимаем.

— Леонид, думаю ты уже знаешь: погиб еще один немец. Без войны. Только за то, что хотел попасть в Западный Берлин. Неужели нельзя прекратить эту бесчеловечную практику?

— Мильке клянется, что приказа пограничникам не было, что стрелял кто-то третий.

— Мне трудно в это поверить, но я постараюсь… Ради нашего общего дела…

— Андропов обещает, что выяснит и кто стрелял, и кто хороводит с этой пленкой, — заверил Генсек. — Рассчитываю на твою поддержку, Вилли.

— В нашей с тобой лодке слишком узко, чтобы ее еще и раскачивать. Мы будем вместе бороться за новую Европу.

* * *

Июль 1973 года. Карелия. Дача генерала Семенова

Сумерки в медвежьем углу генерала Семенова наступали быстро. Солнце и так неохотно проникало сквозь густой ельник — словно знало, что хозяин дачи предпочитает полумрак, да и сам он сам делал все, чтобы вокруг было серо и мрачно. Привычка эта появилась у Михаила Афанасьевича после того, как он потерял единственную любовь всей своей жизни — женщину, которой выпало слишком мало времени, чтобы насладиться красотой земного мира.

Его дорогая Галина всегда любила солнечный свет. Когда ее не стало, генерал решил наказать самого себя: завел привычку никогда не открывать шторы, ставни на даче держать запертыми круглосуточно, да и требование к самому месту, где солдаты-срочники собрали этот красивый, но угрюмый дом, было только одно: густая тень и непролазные заросли.

Михаил Афанасьевич разлюбил людей. Ему казалось, что это окружающие незаслуженно продолжают жить вместо его жены. Когда Семенов и его товарищи решили взять судьбу страны в свои руки, эта дальняя дача оказалась как нельзя кстати.

Полковник госбезопасности Плотников время от времени пристально поглядывал на остальных спасителей родины. Иван Иванович не доверял никому из них. Профессиональная привычка — что тут сделаешь. Семенов и Антонов ему хотя бы были понятны. А вот Глазов оставался для комитетчика фигурой мутной. Мотивов этого в высшей степени коварного и образованного человека Плотников разгадать не мог. Он ставил товарищу ловушки, проверял и перепроверял его, но не находил ничего подозрительного и от этого становился еще злее.

Матвей Гаврилович с точки зрения Плотникова был наиболее простым персонажем из всех — во всяком случае, в части мотивов, которые заставили командующего присоединиться к заговорщикам. Антонову давно уже стало тесно в его округе, а Москва не торопилась распахивать перед ним свои гостеприимные двери. Злые языки и вовсе поговаривали о скорой пенсии. Антонову легче было застрелиться, чем согласиться даже с самой почетной отставкой. Плотников думал о том, что следует торопиться, но отдавал себе отчет: они не готовы, а той поддержки в Политбюро, на которую они могли бы стопроцентно рассчитывать, было явно недостаточно. Слишком хорошо устроились партийные небожители, привыкли к комфорту и ценили чувство личной безопасности, залогом которой считали Генсека Брежнева. Где-то на периферии сознания у Плотникова начала формироваться важная мысль.

«Вот ведь как неудачно складываются обстоятельства, — подумал полковник. — И повод есть — чертово хельсинское сборище, и цель, а верных людей недостаточно». Он кожей чувствовал, что любой преждевременный шаг может обернуться катастрофой. Иван Иванович обвел товарищей тяжелым взглядом. Шли вторые сутки их мозгового штурма в берлоге генерала Семенова. Все, за исключением Глазова, выглядели подуставшими, а их одежда казалась уже не такой свежей. И только Аркадий Максимилианович расхаживал по гостиной, словно только что вышел от лучшего армейского портного. Даже такой домашний, казалось бы, предмет туалета, как кардиган, смотрелся на Глазове завидно.

Плотников втайне ненавидел модников. Сам он был худым и нескладным, а его высокий рост только подчеркивал эти особенности фигуры. Иван Иванович стеснялся своей комплекции, предпочитая не высовываться на публике, чтобы, не дай Бог, не стать предметом шуток или злословия. В редкие минуты слабости Плотников представлял себя пяухловатым мужчиной среднего роста, и ему казалось, что жизнь в таком теле принесла бы куда больше радости. У Ивана Ивановича никогда не было семьи, поэтому проблемы Антонова были ему непонятны. Дома его ждали толстый рыжий кот-бандит без имени и престарелая мама, которая нуждалась в уходе.

— Товарищи, мы топчемся на месте, — Плотников резко оборвал затянувшееся молчание, незаметно натягивая коротковатые рукава своего безликого пиджака. Голос его прозвучал как-то плоско. — Запись разговора Громыко и Киссинджера — это, конечно, высший пилотаж, но Общеевропейское совещание уже запущено. В Хельсинки вот-вот утвердят регламент. И если Брежнев додавит Запад, заставив признать послевоенные границы, вся наша группа окажется на свалке истории. Потому что после этого успеха Леню уже никто не сковырнет, и править он будет, пока не вынесут вперед ногами. Политбюро будет готово мертвым его держать в витрине собственной власти.

Антонов замер около очага:

— Иван Иванович, что ты предлагаешь? Ввести войска в Первопрестольную? Убрать Генсека? Боюсь, не потянем.

— Козыри нужно создавать, Матвей Гаврилович, — Глазов удобно расположился в кресле напротив Плотникова. На губах генерала появилась едва заметная усмешка. — Иван Иванович прав в одном: Брежнев становится неприкосновенной фигурой. Члены Политбюро действительно решили, что он единственный гарант их безопасности. Значит, нужно лишить их этой уверенности.

— Что ты имеешь в виду, Аркадий? — Семенов требовательно посмотрел на коллегу.

— Для начала можно спровоцировать небольшой конфликт на границе с НАТО. Кретины из ГСВГ сидят на низком старте, так почему бы их не использовать⁈ Миротворцу Брежневу — чертову голубю с оливковой ветвью — придется реагировать, — продолжал Глазов. — И реагировать жестко. В этот раз мы позаботимся о том, чтобы все было максимально публично, чтобы никаких тайных разменов, как это произошло с угонщиком Гордеевым.