Одна забытая ночь (СИ), стр. 7

Алла давится воздухом.

Я смотрю на пунцовую Тоню, на её застывшую фигуру, на эту нелепую, невероятную ситуацию и не сдерживаюсь. Из меня вырывается громкий смех, который тут же перерастает в полноценный хохот.

— Ну ты выдала, Вареник, — выдавливаю я сквозь смех, качая головой.

Тоня метает в меня взгляд, в котором читается обещание скорой и очень болезненной расправы. Но когда я смотрю на другой конец стола, мой смех угасает сам собой.

Отец не смеётся. Он сидит, откинувшись на спинку стула, и переводит долгий, тяжёлый, не

вероятно проницательный взгляд с моей смеющейся физиономии на растерянную Тоню.

И мне впервые за весь обед становится не смешно.

Глава 6

Глава 6

Тоня

Под стихающий смех Дэма у Вари из рук падает пони. Розовая грива задевает край тарелки, и игрушка валится прямо под стол.

— Ой… — пугается Варя.

— Я подниму! — выпаливаю я, цепляясь за эту игрушку как за единственное спасение.

Мгновенно ныряю под скатерть и опускаюсь на колени прямо на прохладный паркет. Тёмное пространство под длинной тяжёлой тканью кажется мне самым уютным бункером на свете. Через секунду скатерть колышется, и рядом со мной на корточки присаживается Варя. Её косички мелькают в полумраке, и вот мы уже обе на четвереньках среди ножек стульев, как в детском шалаше. Сверху доносится голос Аллы:

— Варвара. Что ты делаешь?

— Щас, мама! — громко отвечает Варя. — У меня с феечкой секрет.

Она хихикает и тут же зажимает рот ладошкой.

— Ты же феечка, — шепчет она. — Ты же всё можешь, да? Я хочу такие же волосы, как у тебя. Можешь?

— Нет, милая, не всё. — Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Пальцы мелко дрожат, пока я поправляю ей чёлку. — Сильной магией обладают только очень древние феи, а у меня её не так много.

Вижу, как малышка супится.

— Но я что-нибудь придумаю, обязательно, хорошо? А пока вот, держи.

Протягиваю ей игрушку. Варя прижимает пони к груди и улыбается. А я думаю, что ради этой улыбки можно вытерпеть ещё час. Всего час. Потом я уеду и больше никогда сюда не вернусь.

Мы вылезаем из-под стола. Алла смотрит на нас так, будто мы обе пятно на её белоснежной скатерти. Дэм откидывается на спинку стула и ухмыляется, и я не могу понять, заметил ли он вообще, что мне плохо, или для него это всё одно сплошное шоу.

— Извините, — говорю я. — Мне нужно в уборную.

Алла молча указывает направление. Дэм привстаёт:

— Всё нормально?

— Да. Руки помыть.

Я иду по коридору, считая шаги. Двадцать три до ванной. Двадцать три шага, за которые нужно не сблевать.

Успеваю.

Закрываю дверь, открываю кран на полную и наклоняюсь над раковиной. Вода ледяная. Я плещу её на лицо, на шею, на запястья, и меня всё равно мутит. Мутит не столько от проклятого запаха запечённой рыбы, который, кажется, въелся в стены этого дома, сколько от смеха Дэма. Его беспечный хохот всё ещё звенит у меня в ушах и режет сильнее любого токсикоза. Для него всё это просто убогая комедия. Легенда. Пакет из бардачка, перехваченная тарелка, тупая шутка перед отцом. Он играет в заботливого парня, потому что так надо для его плана.

В зеркале я выгляжу ровно так, как себя чувствую. Румяна поплыли, тушь чуть смазалась в уголке, розовые пряди прилипли к мокрому виску.

Феечка, блин!

Я стою так минуту. Может, две. Слушаю, как вода бьёт по фаянсу, и пытаюсь собрать себя обратно. Потом выключаю кран, вытираю лицо полотенцем, отпираю дверь и тихо иду по коридору обратно к столу.

Дверь в столовую приоткрыта. Оттуда доносится голос Аллы, натянутый, с той высокой, истеричной нотой, которую она пытается прикрыть аристократическими манерами.

Я невольно замедляю шаг и останавливаюсь в тени резного шкафа.

— Вадим, ты вообще видел её? — чеканит Алла. — Илья, ты где её нашёл? Посмотри, на кого она похожа! Розовые волосы, одета непонятно как, кольца эти… Лисицина! Из какой она семьи вообще? Из какого циркового кружка?! Это же позор! Вадим, неужели ты позволишь ему приводить такое в наш дом?

Я замираю. Ноги приклеиваются к полу. Я знаю, что нужно уйти. Что подслушивать чужие разговоры в чужом доме — это дно. Но я стою.

— Алла, замолчи, — раздаётся спокойный, басовитый голос отца Дэма. — Девушка как девушка. Внимание к себе привлекает, да. Но ты видела, как он на неё смотрит? Как он тарелку забрал? Илья никогда ни за кем не ухаживал.

Пауза. Слышна возня с посудой и голос Вари, кажется, она что-то тихо напевает.

— Пап, не начинай, — небрежно и лениво отзывается Дэм. — Никто ни за кем не ухаживает.

— Илья, — сурово и очень тихо перебивает его отец. — Ответь мне прямо. И не ври. Она в положении?

Тишина. У меня холодеют руки. Ладони, пальцы, костяшки. Всё. Я подаюсь вперёд, ловя каждый звук.

Дэм молчит секунду. Две.

— Пап, ты чего? — Дэм фыркает. — Нет, конечно.

Нет, конечно.

Конечно, нет.

Он говорит это так просто. Так убедительно. С той самой интонацией, с которой отказываются от бракованного товара или открещиваются от глупого слуха.

Умом я понимаю: он защищает меня. Он пообещал молчать, как я и просила. С логической точки зрения он поступает правильно. Но прямо сейчас я слышу в его «нет, конечно» кое-что другое.

Отречение.

Он просто отказывается от этой мысли. Ему смешно даже допустить, что между нами может быть что-то настоящее. Что этот ребёнок хоть на секунду может быть его проблемой или его реальностью.

А потом Алла говорит:

— Ну слава богу.

И вот это «слава богу» меня добивает.

Я возвращаюсь в прихожую. Нахожу свою куртку на вешалке. Тут же ботинки. Руки не слушаются, шнурки не завязываются, и я плюю на это, просто запихиваю концы внутрь.

Выхожу.

На крыльце холодно. Пальцы дрожат так, что я не могу попасть по экрану телефона. Посёлок закрытый, охраняемый, чужие машины сюда не пускают. Приложение такси беспомощно крутит ромашку: «Ищем машину… Ожидание 40 минут».

— Отлично, — шепчу я себе под нос, вытирая рукавом мокрую щёку. — Просто зашибись.

Ждать сорок минут у ворот этого особняка, чтобы Дэм вышел и снова начал свои ленивые подколки? Ну уж нет.

Я убираю телефон, выхожу за массивные кованые ворота и иду пешком вдоль обочины пустынной трассы. Ветер забирается под расстёгнутую куртку и широкий свитер, но я только сильнее сжимаю кулаки и ускоряю шаг. Какая же я дура. Какая же невероятная, наивная дура.

Я иду и считаю. Не шаги, нет. Причины. Причины, по которым «нет, конечно» звучит правильно. Нет, она не в положении. Нет, я к ней не имею отношения. Нет, конечно, зачем мне розоволосая психопатка, которую тошнит от рыбы и которая лазит под столом с четырёхлетней девочкой?

Я знаю: он так говорит, потому что думает, что не имеет отношения ни ко мне, ни к моему ребёнку. Но знать и чувствовать — два разных города, и между ними нет прямого рейса.

За спиной раздаётся нарастающий гул мощного мотора. Тяжёлый внедорожник Дэма резко притормаживает у обочины, визжа резиной, и катится рядом со мной. Пассажирское стекло опускается.

— Тоня.

Иду дальше.

— Сядь в машину.

— Тоня! Ты совсем с дуба рухнула?! — орёт Дэм из салона. — Садись в машину!

— Пошёл ты! — огрызаюсь я, не сбавляя шага и даже не поворачивая головы.

Машина рывком уходит вперёд и встаёт поперёк обочины, перегораживая путь. Дэм вылезает из салона. Без куртки, в одной тонкой рубашке, и мне хочется сказать: «Иди обратно, замёрзнешь», но я прикусываю язык. Он хлопает дверью так, что глухой звук эхом разносится по пустой дороге, и в два широких шага оказывается рядом.

— Ты что устроила? — Он заступает мне дорогу, тяжело дыша. — Куда сбежала? Отец искал тебя, Варя в слезах! Чё за детские психозы, Зефирка?

— Не смей называть меня Зефиркой! — Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он даже не шевелится. — Моё имя Тоня! То-ня! Запомни уже наконец! И отвали от меня!