Одна забытая ночь (СИ), стр. 4
— Илья. Опаздываешь.
— Пробки, пап. Ноябрь, все дела.
— Не буду! — Варя отталкивает тарелку с котлетой, которую ей подсовывает Алла. — Она некрасивая.
Алла вздыхает. Я молча забираю тарелку и за минуту нарезаю котлету кусочками в форме звёздочек. Ну, примерно звёздочек. Некоторые похожи на кляксы, но Вареник не критик.
— Вау! — говорит она и начинает есть.
Алла смотрит на меня с раздражением: у неё не получилось, а у меня получилось. Или Варя слушает меня, а не её. Я её не виню. Я бы тоже бесился.
Отец молча улыбается в тарелку.
Пять минут тишины. Рекорд.
— Ну что, — начинает Алла, и я внутренне подбираюсь, потому что «ну что» у неё как стартовый выстрел. — Как учёба?
— Отлично, — говорю я. — Всё по плану.
— А личная жизнь?
Вот оно. Пять минут до первого попадания. Даже быстрее, чем обычно.
— Тоже по плану.
— По какому плану, Илья? Тебе двадцать один. Девушкой так и не обзавёлся. Может, хватит уже прыгать с койки на койку?
Отец смотрит в тарелку. Я смотрю на Аллу.
— Я не прыгаю, Алла, я исследую рынок, — ухмыляюсь, наливая себе минералки.
— Это уже даже не смешно. — Она качает головой. — Постоянно какие-то сплетни про тебя. Пора бы уже проявить хоть какую-то серьёзность. Нормальные, взрослые отношения.
Я киваю. Я вообще мастер кивать. Кивок — универсальный инструмент. Он не значит «да». Он значит «я тебя слышу, и мне лень спорить».
— Хотя яблоко от яблони… — тише добавляет Алла.
Пауза.
Я знаю, о какой яблоне речь. Упоминание моей матери тонкая леска, которую Алла натягивает каждый раз, когда хочет уколоть побольнее. Модель, которая бросила семью ради карьеры за границей, едва мне исполнилось три года.
Я улыбаюсь ещё шире, обнажая зубы. Снаружи я непробиваем. Так проще.
— Ну почему же сразу прыгаю? — Я откидываюсь на спинку стула и кладу руки на стол. — У меня вообще-то всё серьёзно. Есть девушка.
Алла замирает с бокалом. Отец поднимает голову. Впервые за весь ужин.
— Правда? — Алла щурится, явно не веря ни единому слову. — И кто же она? Из чьей семьи? Почему мы о ней ничего не слышали?
— Постоянная? — глухо переспрашивает отец. — Или очередная одноразовая девица из твоих клубов, Илья?
— Да нормальная девчонка, — легко перебиваю я, хотя внутри медленно закипает злость. — Из университета.
— Ну так познакомь, — отрезает отец, опершись локтями о стол. — Раз всё так серьёзно, как ты говоришь. Приведи её на обед в воскресенье. Посмотрим на твой выбор.
Я замираю. Блеф зашёл слишком далеко, но дать заднюю перед отцом значит подписать акт о капитуляции.
Твою же мать… Кого я им покажу?!
Позже сижу в детской на краю Вариной кровати. В комнате горит только ночник в форме луны, отбрасывая мягкие тени на потолок. Малышка уже почти спит, веки у неё слипаются, но она всё ещё держит меня за палец ручонкой.
— Иля… — сонно бормочет она.
— А?
— А сказку про волка?
— Волк сегодня на больничном, Вареник. Спи давай.
Свободной рукой достаю из кармана телефон и листаю список контактов. Экран светит в темноте.
«Кристина Клуб», «Маша Экономика», «Алина Брюнетка», «Лера Суббота»…
Девчонки на одну ночь. Взбалмошные, яркие, тусовочные. Привести любую из них в дом отца устроить цирк, за который мне потом ещё полгода будут выедать мозг. Показывать Алле некого. Абсолютно некого.
Кристина выложит фотку серебряных приборов в сторис с подписью «ужин у свёкрови». Маша Экономика расплачется от одного вопроса Аллы. Лера Суббота… Лера Суббота вроде адекват. Но нет, неправильно поймёт и потом не отвяжется.
— Иля… — тихо сипит Варя сквозь сон, поворачиваясь на бок. — А у тебя будут детки?
Я тихо усмехаюсь, глядя в темноту.
— Мне не везёт так, как некоторым пацанам, мелкая. Спи уже.
Палец медленно листает список ниже и спотыкается о контакт «Зефирка».
И зависает. А я вспоминаю розовую фурию, злую, хлопающую дверью моей машины с диким криком «Придурок!». И эту её несчастную справку из приёмного покоя, зажатую в кулаке.
А что? Розовые волосы, куча проблем, дерзит так, что искры летят. Алла просто с ума сойдёт.
Глава 4
Глава 4
Тоня
Четыре дня я делаю вид, что ничего не случилось. Четыре дня Дэм делает вид, что ничего не знает. У него получается лучше.
Мы столкнулись в универе один раз, в коридоре у автомата с кофе. Он кивнул, я кивнула, автомат выплюнул мой стаканчик мимо, и кофе залил мне кроссовки. Дэм хмыкнул, я сказала «не смешно», он сказал «немного смешно». Потом он как-то странно посмотрел на меня и спросил, какие у меня планы на воскресенье. Я ответила: никаких. И к чему ему знать о моих планах? Я, конечно, не спросила, зачем ему это, а он молча кивнул и ушёл. Всё. Больше не писал, не звонил, не подходил. Как будто в приёмном покое был другой Дэм, а этот — оригинальный, равнодушный, в очках и с сигаретой — вернулся на место.
И вот теперь я сижу за праздничным столом в доме Вольновых, в платье, которое раньше не жало в груди, а теперь жмёт, и меня мутит.
Чёрт! Если меня стошнит на скатерть мачехи Марка, Злата меня не простит.
Стол красивый. Свечи, гирлянда, посуда, от которой боишься отколоть край. «Только свои» — это Марк, Злата, Катя, Сахар, Дэм, отец Марка с мачехой и… всё. Тесный круг. Настолько тесный, что спрятаться негде.
Злата сидит рядом с Марком и светится так, что свечи на столе лишние. Марк наклоняется и целует её в висок, просто так, посреди разговора, не напоказ. Злата прикрывает глаза на секунду. Одну секунду. И в этой секунде всё: «Мы прошли через ад, и вот мы здесь, и мне хорошо».
Мне радостно за неё. Правда. Она заслужила. После Глеба, после всего, она заслужила этот поцелуй, и эти свечи, и этого парня, который смотрит на неё так, будто она единственное, что он боится потерять.
И одновременно внутри тихо ноет что-то мелкое и стыдное. Не зависть. Зависть — это когда хочешь чужое. А я хочу своё. Просто «своё» у меня сейчас — это справка на тумбочке и рекомендация встать на учёт.
Дэм сидит рядом со мной, как всегда растрёпанный, в своей широкой толстовке, выдаёт редкие, но убийственные реплики, от которых Катя захлёбывается смехом. И попутно устраивает мне тихую персональную пытку.
Сначала, когда Сахар разливает всем сухое красное, Дэм невозмутимо, пока никто не видит, меняет мой бокал на стакан с яблочным соком. Просто молча двигает стеклянную ножку в свою сторону, а мне подсовывает сок.
Спустя пять минут, когда передо мной оказывается глубокая тарелка с пахучей селёдкой под шубой, от одного вида которой у меня пищевод сворачивается в узел, Дэм, не переставая смеяться над шуткой Сахара, аккуратно цепляет тарелку пальцем и отодвигает её на край стола, ближе к себе.
А когда я на секунду опускаю голову, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, наверное, бледная как стена, он ненавязчиво подталкивает ко мне корзинку со свежим хлебом.
Меня это просто бесит. Каждый его жест — сирена. Каждый раз, когда он молча подвигает, убирает, подкладывает, кто-нибудь за этим столом может заметить и спросить. Злата может спросить. А Злата замечает всё.
И ещё: это забота не обо мне. Это забота о «беременной». Абстрактной беременной девчонке, которую он подобрал на аллее и довёз до врача. Как бездомного котёнка. Как социальный проект.
«Не смей, — думаю я, глядя в свой яблочный сок. — Не смей быть со мной милым из жалости».
Ем хлеб. Сок не трогаю. Из принципа. Секунду. Нет, трогаю. Жажда побеждает принцип.
К девяти становится невыносимо. Воздух в комнате густеет. Свечи пахнут ванилью, к ванили примешиваются запахи остывшей еды и чьего-то парфюма, всё это наслаивается, и стены сдвигаются.
Я встаю. Выхожу на террасу. Прохладный воздух с ходу ударяет в лицо, возвращая способность дышать. Обхватываю себя руками и дышу. Глубоко. Медленно. Тошнота отступает. Чуть-чуть.
