Одна забытая ночь (СИ), стр. 37

— В смысле делаю вид? — Я пожимаю плечами, искренне не понимая претензии.

Вот это задевает. Сильнее, чем «сводный брат». Делаю вид? Я всё время мотаюсь за её хотелками. Завтрак готовлю. Где тут вид? Я в жизни так не напрягался, чтобы что-то изобразить. Я вообще ничего не изображаю. Впервые, может быть.

— Не беси меня, Демидов! — в отчаянии выкрикивает она, хватает с кровати мою подушку и со всей силы швыряет её в меня.

Я рефлекторно ловлю подушку одной рукой и прижимаю к груди. Тёплая. Хочу рявкнуть в ответ, но вспоминаю белый коридор приёмного покоя и строгий взгляд врача. В голове мелькает: ей нельзя нервничать. А она сидит красная, дышит часто, глаза блестят. Надо сказать. Надо что-то сделать, успокоить, как-то...

Но сказать я не успеваю.

В дверь звонят.

Я иду открывать, так и не выпустив подушку из рук. Даже не замечаю. Просто иду, прижав её к животу, как щит.

На пороге Марк.

Куртка нараспашку, на плечах снег, в руке ключи от машины. Он переводит взгляд с моего хмурого лица на подушку, которую я сжимаю так, будто собираюсь кого-то ею придушить. Бровь Марка медленно ползёт вверх.

— Не спрашивай, — глухо бросаю я, откидывая подушку на пуфик в прихожей. — Идём на балкон, покурим.

На балконе холодно, как в морозилке. Декабрь стоит в полный рост, двор внизу белый, машины укрыты снегом. Дыхание сразу превращается в пар. Я достаю сигарету и кручу её в пальцах. Марк прислоняется к перилам и спрашивает:

— Ну, как она там?

— Нормально. — Я запускаю пятерню в волосы, ероша их на затылке. — Врач сказала, тонус. Пару дней полежать. Сейчас вот орёт на меня. Значит, ей уже лучше.

Марк кивает. Я достаю зажигалку и несколько раз щёлкаю колёсиком.

— Чёрт! Я чё-то так запутался, Вольный.

Сам не ожидал, что скажу. Но слово вылетело, и за ним полезли остальные.

— Вот с ребёнком всё понятно. Вообще без вопросов. Я его... — запинаюсь на слове, которое никогда не говорил вслух, — ну, люблю, короче. Мелкого я уже люблю, это факт. Я когда снимок этот вижу, у меня внутри всё переворачивается. Вчера сердце услышал. Оно так долбит, ты не представляешь. Как бас.

Марк улыбается краем рта.

— А с Тоней что?

— Я ни хрена не понимаю... — Я кручу сигарету быстрее. — Она меня бесит. Она орёт, швыряется подушками, игрушками. Она говорит больше, чем весь наш поток, вместе взятый. Ей вечно что-то надо: то огурцы, то хурма не та, то вареники с вишней посреди пары.

Я замолкаю. Смотрю во двор. Там какой-то мужик откапывает лопатой машину и, судя по движениям, матерится.

— Сегодня проснулся в шесть, — говорю я уже тише. — Она спала. Я лежал и смотрел. Час, наверное. Просто смотрел, как она спит. Как она во сне хмурится и держится за моё худи. Я потом встал, только чтобы сырники пожарить. Я, блядь, не готовил ничего, наверное, год. Но мне захотелось приготовить ей сырники. А ещё я вчера взял и поцеловал её…

— О как! — выдаёт друг.

Я снова щёлкаю зажигалкой. Огонёк вспыхивает и гаснет на ветру.

— Бред какой-то. Это всё адреналин после больницы. Синдром спасателя, сука!

Я слышу, что сказал. Слышу, как это прозвучало. И внутри что-то ёкает, как будто под ногой качнулась плитка.

— Ну, из-за ребёнка тоже, — быстро добавляю я. — Понятно же. Инстинкт там. Гормоны. У мужиков тоже бывают, я читал.

— Угу, — говорит Марк. — Гормоны.

Таким тоном, что хочется скинуть его с балкона. Невысоко, восьмой этаж, сугробы мягкие.

Я продолжаю крутить сигарету в пальцах.

— Ну ты курить-то будешь? — Марк передёргивает плечами от холода, пряча руки глубже в карманы куртки.

Я смотрю на помятую сигарету. Раньше я бы уже докуривал вторую.

— Не. — Я ломаю её пополам и кидаю в пепельницу. — Тоню щас стошнит от запаха.

Марк выразительно смотрит на сломанную сигарету, потом на меня.

— Ну и какого хрена мы тогда мёрзнем на балконе? — философски интересуется он и заходит в квартиру.

Я иду следом. В гостиной уже суета. Тоня переоделась в свою дурацкую толстовку с корейцем на груди. Катя и Злата уже с куртками в руках.

— Ты куда? — Я преграждаю Тоне путь, нахмурившись.

— В общагу! — обиженно заявляет она, не поднимая на меня глаз.

Внутри что-то обрывается. Глупо. Она ведь и не собиралась у меня жить. Конечно, в общагу. Куда же ещё. Но мысль, что сейчас хлопнет дверь и квартира снова станет шоурумом, накрывает меня так резко, что я хватаюсь за первое, что приходит в голову.

— А сырники?! — Я киваю в сторону кухни, где на тарелке стынет идеальный завтрак. — Нет, не катит. Сядь, позавтракай. Тебе есть надо, а не по морозу бегать.

Тоня тяжело, театрально вздыхает, всем своим видом показывая, как сильно я усложняю ей жизнь. Но идёт на кухню. Садится за стол, со злостью подцепляет вилкой сырник, дует на него так, будто хочет сдуть со стола, и проглатывает почти не жуя.

Я облокачиваюсь о столешницу напротив. И жду. Как на экзамене, где решается, отчислят тебя или нет.

— Вкусно?

— Нет, — бурчит она.

И тут же тянется вилкой за вторым.

Я не сдерживаю довольной ухмылки. Внутри разливается тупое тепло.

Пока она доедает третий, я выдаю инструкции. Стою над ней, как тренер над спортсменом перед финалом.

— Если что-то тянет, если что-то не так, если вообще что угодно, сразу звонишь мне. Не Злате, не Кате. Мне! Это понятно?

— Я в общаге живу, а ты бог знает где...

— Я на машине! И весь день лежать. И завтра лежать. Никакого универа завтра.

Тоня роняет сырник на тарелку.

— У меня зачёт завтра!

— Скинешь мне имя препода. Я решу.

Пауза.

— Что значит «решу»?! — Она вскакивает. — Ты что, его подкупать будешь? Угрожать? Ты в своём уме вообще, Демидов? Это мой зачёт! Я к нему готовилась!

Девочки подхватывают её под руки с двух сторон, как опытные санитары. Ловко, отработанно. Видимо, не впервые.

— Пойдём, пойдём. — Катя тянет её к выходу.

— Я не договорила!

— Договоришь потом. — Злата накидывает ей на плечи куртку. — Всё понятно. Лежать, звонить, зачёт решает Демидов.

— Никакой зачёт он не решает!

Она оборачивается в дверях. Злая, взъерошенная. И на секунду наши глаза встречаются. Не знаю, что она видит в моих. А в её я вижу то же, что вчера ночью, перед тем как она уснула. Что-то, что она очень старается спрятать за злостью.

Марк смеётся, надевая куртку.

— Дэм, я девчонок в общагу отвезу и вернусь. Надо Новый год обсудить.

— Давай.

Хлопает входная дверь.

В квартире мгновенно становится тихо и как-то слишком пусто. На пуфике лежит подушка, которой в меня запустили. На кресле у окна сидит Бан Чан в носках-единорогах. Она его не взяла. Забыла. Или оставила. Хочется думать, что оставила.

Медленно плетусь на кухню. Подхожу к столу. Рядом с моей пустой кружкой всё так же стоит прислонённый к ней крошечный чёрно-белый снимок. Я опираюсь руками о столешницу, наклоняюсь ближе и долго смотрю на это размытое пятнышко, внутри которого вчера так быстро и громко стучало сердце.

«А ты мне кто?»

Её вопрос так и висит у меня в голове. Застрял, как заноза. Я до сих пор не знаю ответа.

— Новый го-о-од… — тихо тяну я, обращаясь к глянцевой бумажке. — А что Новый год? На Новый год мы, по ходу, едем к твоим бабушке и дедушке рассказывать о тебе.

Я делаю паузу. Вспоминаю испуганные глаза Тони, её смех, её упрямство и то, как колотилось моё сердце, когда я поцеловал её у подъезда.

— И, по ходу, не только о тебе.

Глава 27

Глава 27

Тоня

Понедельник начинается с того, что Злата собирает рюкзак на пары, а я смотрю в потолок.

— Лежи, — строго командует она от двери, наматывая шарф. — И не смей вставать! Дэм нас прибьёт. Если что-то нужно, пиши, я приду между парами.

— Злат, мне до туалета можно? Или тоже тебе писать? Или, может, у Дэма отпроситься? — язвлю я.

Она не оценивает юмора, закатывает глаза и уходит. Дверь захлопывается. В комнате повисает тишина, и я остаюсь одна с потолком.