Одна забытая ночь (СИ), стр. 30
Загорается зелёный, сзади сигналят. Я трогаюсь.
И зачем я ляпнул про Кристину?
С Кристиной у нас было два кофе, одна вечеринка и тот несчастный боулинг, на котором я её кинул. Она не моя девушка. Она вообще ничья девушка, она сама по себе, как кошка.
Не знаю зачем. Просто она сказала «Степан», а у меня во рту оказалась «Кристина». Как будто мы играли в теннис, и я отбил не глядя.
Отбил. Молодец. Чемпион.
На следующем светофоре я смотрю на волка. Он так и лежит лицом в сиденье, будто его тошнит от всей этой ситуации. Я его понимаю.
Беру его за шкирку и сажаю ровно. Он заваливается набок. Сажаю снова, подпихиваю под спину. Смотрю на него, он снова валится набок.
Тогда я тяну ремень безопасности и пристёгиваю его.
Щелчок.
Волк сидит пристёгнутый, смотрит вперёд огромными пластмассовыми глазами. Остаток дороги мы едем вдвоём. Он молчит. Я тоже.
В понедельник утром будильник разрывается на тумбочке, как бензопила. Я открываю глаза, смотрю в потолок и даже не пытаюсь пошевелиться. Просто бью рукой по экрану, вырубая звук, и остаюсь лежать. На пары я сегодня не иду. Нет настроения.
Будильник звонит ещё раз. Я беру телефон, снимаю блокировку, выключаю будильник. Проверяю, может, пропустил какое-то сообщение от Зефирки.
Ничего.
Вот это странно. Всю прошлую неделю он жужжал не переставая. «А можно мандарины, только не кислые». «Хочу пирожок с капустой из той пекарни у метро, не из другой, из той». «Купи гранатовый сок, но чтобы без сахара, ты же читал». Я ругался, ездил, искал эту чёртову пекарню, стоял в очереди за бабками с сумками на колёсиках.
А теперь тишина.
Я открываю наш чат и листаю вверх. Пекарня, мандарины, сок. Фотография пирожка, который она надкусила и прислала мне с тремя сердечками. Три сердечка за пирожок. Мне, за пирожок.
Одно из последних сообщений от неё:
«Ничего не надо. Просто так».
Снова перечитываю. Тогда я пялился на эти слова и не понимал, что с ними делать. А сейчас перечитываю их, и они звучат совершенно по-другому. Как приговор. Ей действительно больше ничего от меня не надо. У неё есть её дурацкий Степан, который, видимо, всё знает и всё понимает. И носит ей эти огурцы.
Сука! Ну и пусть носит.
День вообще длится долго. Нудный и противный. Валяюсь в кровати и смотрю телек. Щёлкаю каналы ненадолго задерживаясь то на одном, то на другом. Вот наверное впервые за лет пять пялюсь в телевизор.
Ближе к 12 ночи все же пытаюсь уснуть. Вспоминаю про волка: он ночует в машине. Пристёгнутый. На парковке минус и темно. Я представляю, как он сидит там один со своими блестящими глазами, и это почему-то самая грустная вещь, о которой я думал за последний год.
Я переворачиваюсь на другой бок и накрываюсь одеялом с головой. Сон долго не приходит, потом я всё-таки вырубаюсь, а на следующее утро с трудом просыпаюсь на пары.
Сегодня всё же нужно в универ. Не ради Зефирки. Ради экономики. Как зовут преподавательницу, я не помню, но она стерва и за пропуски жучит жёстко.
Иду по коридору второго этажа, пробираясь сквозь толпу, и вдруг замираю у лестницы. Розовый пучок. Зефирка стоит у подоконника, а рядом с ней какой-то пацан. Держит её рюкзак, активно жестикулирует свободной рукой, что-то увлечённо рассказывает, а она смотрит на него и смеётся. Искренне, тепло, без всяких колючек.
Мой мозг мгновенно ставит диагноз: это и есть Степан. Я сканирую его с ног до головы, и внутри поднимается едкая, токсичная волна. Свитер крупной вязки, как у моего школьного учителя химии. Дурацкие очки в тонкой оправе. И свой рюкзак он наверняка носит на обоих плечах, чтобы не заработать сколиоз. Серьёзно, Зефирка? Вот это твой парень?
Стопудово это он. Такие и бывают Степаны. Он наверняка гладит носки. И у него наверняка есть кактус по имени Геннадий.
И он встречает Зефирке у общаги и несёт её набитый рюкзак, потому что ей нельзя носить тяжёлое. Это моя мысль, вообще-то. Это я читал.
Она оборачивается.
Будто почувствовала. Её глаза находят меня через весь коридор, и смех на её лице гаснет, как свет в подъезде по таймеру.
Я действую на голом автопилоте. Злость и ущемлённое самолюбие работают быстрее здравого смысла. И я делаю то, что делаю всегда, когда не знаю, что делать. То есть глупость.
Рядом у стены стоит девушка. Я даже не смотрю, кто это. Просто закидываю руку ей на плечи и начинаю оживлённо рассказывать. Что-то про погоду. Про кофе. Про то, что автомат опять сожрал мои десять рублей. Я в жизни так увлечённо не говорил про автомат.
Чёрт, я даже не сразу понимаю, что это Кристина. Ну конечно, это Кристина! Вселенная сегодня работает режиссёром ситкома.
Она удивляется на секунду. Потом звонко смеётся. Профессионально.
Краем глаза я вижу, как Тоня смотрит на нас, потом разворачивается и уходит. Быстро. Степан со своим рюкзаком и с её рюкзаком семенит следом, как утёнок.
Розовый пучок исчезает за поворотом. Я молча убираю руку с плеч Кристины и делаю шаг в сторону.
— Это что сейчас было, Илюша? — Кристина смотрит на меня с хитрым прищуром, поправляя волосы.
— Минутное помутнение разума. Забудь.
— Странный ты, Демидов. У тебя с головой точно всё в порядке?
Я киваю, глядя на то место, где только что стояла Тоня с этим мудаком. Кристина фыркает и уходит.
Ладно, как хочешь, Зефирка! Стёпа так Стёпа!
После пар захожу в кафе у главного корпуса и вижу за столиком у окна Марка, Злату и Катю.
Тони нет. Я проверяю это сразу, ещё от двери. Быстро, одним взглядом.
— О, явление, — говорит Марк. — Мы думали, тебя похитили. Ты что-то пропал.
— Меня отчислили. Я пришёл попрощаться.
Я подсаживаюсь, забираю у Марка картошку фри. Он даже не сопротивляется.
Они говорят про сессию. Катя ругает какого-то преподавателя, который поставил зачёт на тридцатое декабря, и это, по её мнению, преступление против человечности. Потом рассказывает что у них есть новый преподаватель красавчик, Злата поддакивает, а Марк косится на нее. Тогда Злата быстро меняет тему, рассказывает, что у них в общаге опять отключали горячую воду и все ходили мыться в соседний корпус, как паломники.
Я киваю. Смеюсь, где надо. Ем картошку.
И жду.
Жду, когда кто-нибудь скажет про неё. Ну хоть слово. Как она там. Что она ест. Пьёт ли она этот свой гранатовый сок без сахара.
Никто не говорит.
Я выдерживаю ещё две минуты. Потом откидываюсь на спинку стула и спрашиваю небрежно. Очень небрежно.
— А где Зефирка? Или со Степаном гуляет?
Катя ставит чашку на стол. Громко.
— Какой Степан, Дэм?! До тебя вообще ничего не доходит?! Ты тугодум и придурок!
— Катя! — Злата дёргается так, что у неё звякает ложка.
Судя по тому, как Катя подпрыгивает на стуле, под столом ей тоже прилетает.
— А что? — Катя возмущённо разворачивается к Злате. — Пусть знает!
И замолкает. Просто замолкает. Сжимает губы, берёт чашку и пьёт, глядя в окно. Я жду продолжения. Продолжения нет.
Злата начинает говорить про какой-то новогодний корпоратив на кафедре, и зачёты в этот же день. Марк смотрит в телефон с таким усердием, будто там решается судьба человечества. Катя пьёт дальше.
Я сижу с чётким, пульсирующим ощущением, что меня только что с размаху ударили по лицу, а я даже не понял, откуда прилетел удар. Какой, к чёрту, тугодум? Что я должен знать?
Злата допивает чай, закидывает рюкзак на плечо и встаёт. Катя встаёт следом и бросает как бы между прочим:
— Тоня, кстати, второй билет на субботний концерт сдавать не стала. Но пойдёт одна.
И уходит.
Я смотрю ей вслед. Потом на Марка.
— Это что значит?
— Без понятия, — говорит Марк, тоже поднимаясь, и топает следом за девчонками.
Зашибенно! Все свалили.
Когда я еду домой, город уже в огнях, на каждом столбе гирлянды, в витринах снежинки из ваты. Пробка ползёт медленно, как ленивец. Как ленивцы на пижаме Тони.
Я понимаю, что еду той же дорогой. Той самой, по которой вёз её в субботу. Сам не заметил, как свернул.
