Одна забытая ночь (СИ), стр. 22

— Отменил одну тусовку! Надо же!

Я так резко ставлю стакан, что ромашка выплёскивается на стол.

— Давайте ему медаль дадим. Из шоколада. Нет, из шоколада он съест, лучше из картона, нет, вообще ничего не надо, мне всё равно, что он там отменил, пусть хоть день рождения свой отменит, хотя нет, на дне рождения уже всё случилось, что могло, поздно отменять…

Я замолкаю. Промокаю лужицу салфеткой с таким усердием, будто это улика. Подруги смотрят на меня так, как смотрят на кастрюлю, у которой подпрыгивает крышка.

— Всё равно, говоришь.

Катя наклоняется вперёд и бесцеремонно тянет к себе мою приоткрытую сумку.

— Абсолютно.

Я хватаюсь за ремешок, но поздно. Катя просовывает руку внутрь с ловкостью таможенника в аэропорту и двумя пальцами достаёт пачку сухарей.

— Это что, его сухари?

— Это просто сухари. У сухарей нет хозяина.

Отбираю пачку и бросаю её на стол. Пачка предательски шуршит. Даже она против меня.

— Ты таскаешь в сумке сухари человека, на которого тебе всё равно.

— Они помогают от тошноты. Это чисто медицинская необходимость, ясно? И вообще это другие сухари, я сегодня утром купила.

— Ага. Именно такие, которые Демидов тебе в клювике принёс, — ядовито констатирует Катя и стучит ногтем по надписи на пачке. — Лисицина, ты спалилась. Тебе в разведку нельзя. Тебя даже в магазин за хлебом нельзя, ты по дороге всё расскажешь всем.

Злата молчит, но улыбается в чашку. Это хуже, чем если бы она тоже съязвила.

Я сгребаю пачку обратно в сумку, запихиваю поглубже, под шарф и косметичку, и застёгиваю молнию до самого конца. Ещё и сумку на колени переставляю. Как будто сухари могут сбежать и всё про меня рассказать.

Дверь кафе хлопает, впуская холод и запах снега, и вместе с холодом входит Дэм.

Я узнаю его раньше, чем успеваю нормально посмотреть. По походке. По тому, как он стряхивает снег с плеч, небрежно, одним движением. Отвратительно, что я это знаю.

Он выглядит нормально. Даже слишком. Выбрит, волосы не торчат, тёмная куртка. Похоже, сегодня выспался. Собранный какой-то. Непривычный.

И в ту самую секунду, когда он делает шаг внутрь кафе, к нему подлетает эффектная брюнетка и с радостным визгом виснет у него на шее.

Ну конечно.

Вот как ему плохо. Прямо пропадает человек от горя, места себе не находит. Сам не свой, не знает, куда себя деть. Нашёл, куда. Себя и брюнетку.

Моя защитная броня мгновенно покрывается шипами. Я уже открываю рот, чтобы выдать подругам что-нибудь ядовитое, уже набираю воздух, уже чувствую на языке отличную, смертельную фразу…

Но Дэм делает странную вещь.

Он молча берёт девушку за запястья и снимает её руки со своей шеи. Что-то коротко ей говорит, даже не глядя в глаза, обходит её, как предмет мебели, и шагает дальше. Брюнетка остаётся стоять посреди прохода с таким растерянным лицом, будто у неё на глазах единорог сдох.

Я медленно закрываю рот. Смертельная фраза так и остаётся внутри. Обидно, она была хорошая.

И он ещё нас не видел. Вот что самое ужасное. Если бы он заметил меня, а потом отцепил брюнетку, я бы фыркнула: дешёвый спектакль. Но он не видел.

Меня это бесит сильнее, чем если бы он стоял и обнимался с ней до звонка. Ну хоть бы обнял её в ответ. Вёл бы себя так, как раньше. Я бы тогда спокойно его ненавидела, у меня всё было бы разложено по полочкам. А теперь сижу, сжимаю стакан с остывающей ромашкой и злюсь на человека за то, что он не даёт мне повода на него злиться.

Дэм наконец замечает нас. Его взгляд цепляется за моё лицо, и он, не сбавляя шага, направляется прямо к нашему столику.

Я резко опускаю глаза в чай. Очень интересный чай. Очень много в нём ромашек. Надо пересчитать.

Катя и Злата синхронно поворачивают головы, видят его, и между ними происходит какой-то немой телепатический диалог. Злата поднимает брови. Катя кивает. Злата кивает в ответ. Всё. Меня продали.

— Ой! — Катя фальшиво хлопает себя по лбу и вскакивает, на ходу запихивая в рот остаток булки. — У меня… это… пара! Семинар по экономике, препод зверь!

— Ты не экономист!

— Да, у нас пара! — тут же подхватывает Злата, хватая рюкзак.

— У вас нет этой пары! — шиплю я и пытаюсь ухватить Злату за рукав, но промахиваюсь и цапаю воздух.

Подруги испаряются с грацией двух перепуганных ланей. Катя на прощание показывает мне большой палец. Злата виновато машет. Предательницы. Я запоминаю этот день. Я его запишу.

Дэм кивает девчонкам, подходит и молча опускается на стул, который только что освободила Катя. На сиденье остались крошки от булки. Он их не замечает. Я замечаю и почему-то злорадно радуюсь.

Про брюнетку у входа он не говорит ни слова. А я не спрашиваю, хотя язык чешется так, что приходится его прикусить. Буквально. Он не обязан мне ничего объяснять, одёргиваю я себя. Мы никто друг другу.

Тогда почему меня это так задевает?

Мы молчим.

За соседним столиком кто-то ржёт над мемом. Кофемашина шипит, как рассерженная кошка. Я кручу стакан по часовой стрелке. Потом против. Потом снова по. Дэм наблюдает за стаканом так внимательно, будто это фокус и сейчас из него вылетит голубь.

— Что это? — спрашивает он наконец.

— Ромашка, — бурчу я. — Хотела кофе, но он сегодня пахнет как жжёная подошва.

— Сочувствую.

Лёгкая тень улыбки трогает его губы, и я против воли выдыхаю. Дэм сцепляет пальцы в замок, кладёт их на стол и смотрит мне прямо в глаза.

— Всё ещё злишься?

— Злюсь!

Получается громче, чем я планировала. Парни за соседним столиком оборачиваются. Я делаю вид, что это не я, и отпиваю холодную ромашку. Фу.

— Ты права. Насчёт отца я должен был сначала спросить тебя. Не ставить перед фактом. Я облажался.

Я жду продолжения. Какое-нибудь «но». «Но ты тоже хороша». «Но я же хотел как лучше». «Но ты сама виновата, что так долго молчала».

«Но» нет.

Я внутренне сжимаюсь, как ёж перед собакой. Жду, что сейчас он добавит шутку, попытается выкрутиться или снова включит своего наглого мажора. Даже придвигаюсь чуть ближе, чтобы ничего не пропустить. Но подвоха нет. Он просто признаёт свою вину. Это так непривычно, что я не знаю, куда деть руки, и начинаю отрывать от салфетки тонкие полоски.

— Я понял, — продолжает он, не отрывая от меня потемневшего взгляда. — Тебе от меня ничего не нужно. Я не лезу в твою жизнь, не диктую условия. Я просто хочу быть рядом с ребёнком, Тонь, и помогать. Можно?

Можно? Он реально спрашивает, можно ли?

Не «это даже не обсуждается». Не «я решил».

Можно.

Одно маленькое слово, и у меня внутри что-то щёлкает, как замок, который вечно заедал, а тут вдруг открылся без ключа.

Не смей, говорю я себе. Это ради ребёнка. Он сам сказал: мы не пара.

Салфетка у меня в руках к этому моменту превращается в лапшу.

— Посмотрим, — говорю я, стараясь удержать строгий тон.

— Никаких выкрутасов, — серьёзно кивает он. — И я больше никому не скажу без твоего разрешения. Ни единой душе. Даже тёте.

— Какой ещё тёте? — хмурюсь я.

— Варенику. — На его лице появляется тёплая усмешка. — Ей четыре года, а она станет тётей, прикинь?

Он пожимает плечами, а я представляю Варю. Маленькую, серьёзную, с бантом набок, которая узнаёт, что она теперь тётя, и требует называть её по имени-отчеству. Варвара Батьковна. Строгая тётя в колготках с зайчиками.

И улыбаюсь.

И тут же злюсь на себя за эту улыбку, потому что он её видит. Конечно, видит. Он смотрит на меня так внимательно, будто боится что-то пропустить. Я поспешно прячу улыбку в стакан. Не смей таять, Лисицина! Держи оборону! Ты крепость! Ты Брестская крепость с розовыми волосами!

— Кстати, она болеет.

Я подаюсь вперёд так резко, что стул скрипит.

— Что случилось? Что-то серьёзное? Температура? Врача вызывали?

Край стола впивается мне в рёбра. Я понимаю, что почти легла на столешницу, только когда вижу его лицо очень близко. Медленно отползаю обратно. Лицо держать я забыла напрочь.