Одна забытая ночь (СИ), стр. 20
Не радость. Радость — это когда забиваешь пенальти или получаешь ключи от машины. Это другое. Больше. Тяжелее. Как будто кто-то положил мне на ладони что-то хрупкое и бесконечно важное и сказал: «Держи. Не урони». И от этого «не урони» одновременно страшно и хорошо. Так страшно и так хорошо, что горло сводит.
Я стану отцом.
Пару часов назад я узнал, что у меня будет ребёнок, и всё это время был в шоке, в панике, в стыде, в злости. А сейчас стою у детской и думаю: у Вареника будет племянник. Или племянница. И мелкая будет таскать ему своих пони, учить его говорить «Иля» и рассказывать про зубную фею.
Варя сопит, пони лежит у неё под щекой, и лунный свет ночника делает всё мягким, ненастоящим, как декорация в спектакле, в который я попал без репетиции.
Тихо, чтобы не скрипнули петли, прикрываю дверь.
Вхожу в гостевую. Ложусь на заправленную кровать, не раздеваясь. Достаю из нагрудного кармана фламинго. Кладу на тумбочку рядом с телефоном. Нет. Просто так я от Зефирки не отстану. Завтра прямо с утра мы обязательно поговорим.
Глава 16
Глава 16
Тоня
Утро начинается с тяжести, которая придавливает меня к матрасу ещё до того, как я открываю глаза. Тело ломит, будто вчера я не в боулинг играла, а разгружала вагоны. Я лежу под одеялом и тупо смотрю в потолок. Злата спит на соседней кровати, отвернувшись к стене и тихо дыша.
Телефон лежит под подушкой. Я не достаю его, потому что и так знаю, что там. Сообщение Дэма «А мне от тебя нужно». И что ему от меня нужно?! Что ещё нужно?
К горлу привычно подкатывает тошнота. Я медленно, стараясь не делать резких движений, сажусь на кровати и тянусь к тумбочке. Там лежит шуршащий пакет с сухариками из автомата. ЕГО сухари. Я вытаскиваю один и начинаю грызть. Сухарь солёный, сухой, и тошнота медленно отступает. Рядом с пакетом сиротливо валяется пластиковый розовый фламинго. Я смотрю на эту дурацкую серёжку и чувствую, как внутри поднимается злость на саму себя. Ещё и серёжку у него оставила. Какая же идиотка. Достаю из пакета ещё сухарик, с хрустом откусываю половину и жую, ненавидя себя за то, что он действительно помогает. Боже, злюсь на него, злюсь на себя, потом снова на него и снова на себя, и от этого круговорота становится только хуже.
Злата шевелится под одеялом, зевает.
— Доброе утро! — Она потягивается и садится на кровати. — Чего не спишь? Всё хорошо?
— Да, всё нормально. Тошнит немного.
Злата, потирая заспанные глаза, шлёпает босыми ногами по линолеуму к окну, чтобы раздвинуть шторы. Дёргает плотную ткань и щурится от бледного зимнего света.
— Тонь… — шепчет она. — Он там. Интересно, когда приехал? Или, может, с ночи стоит.
Я перестаю жевать.
— Кто? С какой ночи? — Сердце делает кульбит и тяжело ухает куда-то в желудок. Медленно сползаю с кровати, подхожу к окну и выглядываю из-за Златиного плеча.
Чёрный внедорожник Дэма стоит у самого крыльца общежития, традиционно заскочив правым колесом на заснеженный бордюр. Двигатель работает, из выхлопной трубы в морозный воздух поднимается белый пар.
Мне хочется задёрнуть штору и лечь обратно. Накрыться одеялом с головой и притвориться, что этого дня не существует. Что вчерашнего вечера не было. Что он не спрашивал «Я отец?», а я не отвечала «да», и он не уходил в снег, и я не ревела в подушку, и мир вернулся к тому состоянию, когда моей главной проблемой была просроченная шаверма.
Но мир не возвращается. И машина не уезжает.
Ну и пусть сидит там хоть до второго пришествия. А я сделаю то, что хочу: задёрну шторы и залезу под одеяло. Но секундой позже упрямство берёт верх. Нет уж. Я не буду прятаться в комнате. Я спущусь и скажу ему, чтобы он убирался. Натягиваю свою огромную дутую куртку прямо поверх футболки, сую голые ноги в зимние ботинки. Выгляжу абсолютно нелепо, но мне плевать.
Злата провожает меня тревожным взглядом.
— Тонь, — тихо говорит она мне вслед. — Только не убей его. Он отец твоего ребёнка.
— Спасибо, что напомнила, — огрызаюсь я, выходя из комнаты.
Хлопаю дверью и спускаюсь по лестнице так быстро, как только могу, чтобы не растерять злость по дороге. На крыльце холодно. Снег подтаял за ночь и снова подмёрз, превратившись в тонкую корку, которая хрустит под ботинками. Я подхожу к машине, дёргаю пассажирскую дверь и сажусь в салон. Здесь тепло. Очень тепло, и густо пахнет хорошим кофе. На подстаканнике между сиденьями стоят два больших бумажных стакана. В одном чёрный кофе, второй, ближний ко мне, бежевый, с надписью маркером на крышке: «раф лаванда б/к».
Раф с лавандой без кофеина. Мой любимый. Откуда он знает? Я точно ему не говорила. Никогда. Ни разу.
Дэм сидит за рулём. Небритый, в той же рубашке, что вчера. Глаза красные, с сеткой лопнувших капилляров. Под глазами тени, которых я раньше не видела. Щетина тёмная, неровная, на скуле красный след, будто он заснул на чём-то жёстком. И меня это злит. Зачем он сидит здесь с таким видом, такой разбитый, такой непривычно голый без своей обычной наглости? Зачем заставляет меня смотреть на него и чувствовать эту предательскую жалость, от которой сводит скулы?
Я не хочу это чувствовать. Не сейчас. Не после вчерашнего.
Дэм поворачивается ко мне.
— Привет. — Его голос звучит сипло, будто сорван. Он кивает на подстаканник. — Будешь кофе?
Я замираю. Смотрю на стакан, потом на него. Спросил у Кати, наверное? Выпытывал, что я люблю? Эта крошечная деталь сбивает меня с толку, ломает мой тщательно выстроенный щит. Я хочу взять стакан обеими руками, просто чтобы согреть замёрзшие пальцы. Но не возьму.
— Мне не нужен твой кофе. Зачем ты приехал? — спрашиваю я ровно.
— Поговорить. — Он смотрит не на меня, а на руль.
Скрещиваю руки на груди и вжимаюсь спиной в сиденье, как будто пытаюсь в нём исчезнуть. Или создать между нами как можно больше пространства. Его парфюм, тот самый, терпкий и хорошо знакомый, смешивается с запахом кофе, и я дышу через рот, чтобы его не чувствовать.
— Нам не о чем говорить! Ты всё сказал и сделал вчера!
— Зефирка, ты реально так думаешь?
— Тоня! — поправляю я его, хотя сейчас «Зефирка» звучит у него с такой нежностью, что я уже готова растаять. Но не стану.
— Прости, понял. Тоня. — Он проводит ладонью по лицу, от лба до подбородка, и щетина шуршит под пальцами. Потом снова кладёт обе руки на руль и крепко его сжимает. Тяжело вздыхает, сглатывает и продолжает: — Тонь, вчера был самый тупой поступок в моей жизни! Но пойми меня, пожалуйста. Я был в полном шоке.
— Тебя понять?! А меня, Дэм?
Я разворачиваюсь к нему всем корпусом.
— Мы провели ночь, а ты на следующий же день меня забыл?! А потом я узнаю, что беременна от человека, который даже имени моего не помнит! — Голос поднимается сам, я не контролирую громкость, слова летят, как камни. — А потом он узнаёт правду и просто сваливает! И понять я должна ТЕБЯ?!
Я вижу, как он вздрагивает от каждого моего «ты». Как отводит глаза, как пальцы на руле сжимаются ещё сильнее. И от этого мне одновременно больно и хорошо, потому что наконец-то ему тоже больно, наконец-то он чувствует хоть десятую часть того, что я чувствовала всё это время.
— Тонь, прости, реально прости. Что мне сделать?
Он поворачивается ко мне, и в его глазах такая растерянность, незнакомая, непривычная, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Дэм Демидов, который всегда знает, что сказать, который отшучивается от любой проблемы, как от мухи, сидит передо мной и не знает, что делать. И я чувствую, как злость трескается, как тонкий лёд на луже, а под ней что-то тёплое. Нет. Нет, нет, нет. Не сейчас.
— Ничего тебе не надо делать! Я уже сказала, мне от тебя ничего не нужно. Это мой ребёнок. И всё!
— Значит, ты оставляешь ребёнка?
— Конечно, а ты что думал?! Дашь мне денег на аборт и отвезёшь в больницу?
— Что? Да господи, нет! Тонь, что ты такое говоришь?! Нет, конечно! Я уже даже отцу сказал. Какой аборт?!
