Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 98

Глава 8

Я инстинктивно вжал голову в плечи. Мы находились в слепой зоне между кирпичной стеной хрущевки и ржавой тушей КАМАЗа. Из узкого серого просвета между крышами, с отвратительным, сверлящим мозг жужжанием, похожим на звук гигантской разъяренной осы, прямо на нас пикировал четырехвинтовой беспилотник. Обычный гражданский «Мавик», как я уже успел научиться их классифицировать.

Но под брюхом этой пластиковой игрушки болталась смерть – кустарно примотанная синей изолентой банка, в которой угадывалась граната от подствольника. Камера дрона хищно дернулась, сканируя нас своим стеклянным глазом.

Мы брызнули в разные стороны, как тараканы от включенного света. Даже несмотря на то, что «тапок», которым нас хотели прихлопнуть, не такой и страшный, подствольная граната не способна убить всех нас, даже если бы мы стояли истуканами. Но вот калеками сделать – вероятно.

Дрон, проигнорировав меня – видимо, в моей потрепанной, полубутафорской одежде, с кольчужкой оператор не разглядел приоритетной цели – резко заложил вираж, устремляясь за закованным в тактическую снарягу Гусем и двумя его бойцами.

И тут время словно замедлилось. Лиза, оказавшаяся сбоку от траектории полета, даже не попыталась укрыться. Она встала в идеальную стойку, к слову сказать, очень красиво выглядела, как специально позировала для глянцевого журнала, обеими руками сжимая рукоять пистолета.

– Бах! Бах! – дульное пламя дважды распороло сумрак двора. Звон стреляных гильз по асфальту слился с пронзительным воем взбесившихся винтов.

Оператор дрона, видимо, запаниковал от плотного огня и инстинктивно дернул стики на пульте, одновременно сбросив груз.

Сброс произошел слишком рано и не по цели. Самодельная бомба, кувыркаясь, пролетела мимо укрывающихся бойцов. Грохнуло так, что по ушам резануло болью. Взрывная волна отразилась от стен высотных зданий, где мы были, подняла с земли облако цементной пыли и мелкого крошева, шрапнель со злым свистом вгрызлась в покрышки КАМАЗа и кирпичную кладку всего в пяти метрах от нас.

Но Лиза свой шанс не упустила. Одна из ее пуль снесла дрону несущий луч. Пластиковая птица захлебнулась собственным жужжанием, дико закрутилась вокруг своей оси и камнем рухнула вниз, разлетевшись на десятки жалких осколков от удара о потрескавшийся асфальт.

В наступившей, звенящей тишине, нарушаемой лишь звоном в моих контуженных ушах, рация, которую я все еще сжимал в руке, снова ожила.

– Эй… Эй там! – голос Ремонтника изменился до неузнаваемости. Он дрожал. Так стучат зубами дети, перекупавшиеся в ледяной реке. Так срывается голос у человека, которого бьет неконтролируемый адреналиновый озноб. – Зассун… или Корзун, как тебя там, не знаю… Живой? Ты зря это начал… Под нас пошел бы, горя бы не знал…

Это был голос человека, чей рассудок трещал по швам.

Я поднес рацию к губам, собираясь жестко ответить на эту жалкую попытку прощупать результаты удара, но тяжелая ладонь Гуся легла мне на запястье. Он тяжело дышал, стряхивая с плеч бетонную крошку, но глаза его смотрели предельно холодно.

– Не отвечай ему, командир, – ровно произнес Гусь. – Тишина его сожрет. Неизвестность бесит таких самодовольных ублюдков больше всего. Давай получим эмоционально нестабильного, дерганого противника, вместо хладнокровного и рационального. Пусть думает, что убил нас, или пусть гадает, почему мы молчим.

– Да он видел все в мониторе, – проявил я сомнение.

– Пусть даже так, – уверенно сказал Гусь.

Согласен… Хотелось, конечно, загнуть трехэтажного, чтобы разрядиться психологически, но этого от меня и ждут. Пусть нервничает в неизвестности и в беспомощности.

Я посмотрел на развороченный асфальт, на куски пластика, оставшиеся от дрона, и молча кивнул. Гусь был абсолютно прав. Но рацию я, разумеется, прицепил на разгрузку. По словам спецуры, этот аппарат добивал почти на весь город. И учитывая, что обезумевшие группировки сейчас вряд ли заморачивались со сложным шифрованием, выплевывая в эфир все свои страхи, приказы и угрозы – этот кусок пластика с антенной был нашим главным ключом к выживанию в этой городской мясорубке.

Кто владеет информацией, тот владеет миром? Такая вроде бы поговорка бытовала. Я миром владеть не желаю. А вот создать свой мирок, с системой, свое небольшое государство, пусть и в отдельно взятом микрорайоне не самого большого города – это осязаемая цель.

Под мерный, утробный рокот дизельного двигателя я продолжал прокручивать в голове одну и ту же мысль. Мне нужно было связаться с теми из наших союзников, кто, как я рассчитывал, пережил тот рейс, выжил, как я был уверен при крушении самолета, и выпал из времени вместе с нами.

Если отбросить панику, логика кричала о том, что эти события намертво связаны: срабатывание экспериментального прибора на борту самолета, наше неминуемое падение и этот безумный хроно‑сдвиг. Мы провалились на двадцать шесть лет вперед, очнувшись прямо накануне, а точнее, в самом жерле всеобщего Апокалипсиса.

Я не был технарем или ученым. Моя роль была куда прозаичнее – я представлял интересы Республики Беларусь, страны, чьи спецслужбы приложили титанические усилия, чтобы этот артефакт вообще оказался в руках союзников. Но среди пацанов‑россиян были профильные спецы. И если кто‑то мог распутать этот клубок, то только они.

Не было сомнений, что тот прибор, что мы везли из Югославии и все вот это… Что оно связано друг с другом.

Эти мысли крутились в моем воспаленном мозгу, пока наш КАМАЗ, закладывая широкую дугу, пробирался по мертвым улицам к медицинскому центру. Мы проезжали хрущевки, потом выехали в новый микрорайон, который был и побольше нашего, но не располагался так, словно бы отдельный городок, через леса, сосонники и палисады, в которых виднелись здания больниц и поликлиники.

Стрельба Лизы не прошла даром. Резкие звуки выстрелов сработали как гонг. Из темных провалов парадных на улицы начали выползать они – молчуны. Мы наблюдали их издали, проезжая мимо громады торгового центра.

Мы так и не добрались до него в прошлые вылазки, но даже с нашего ракурса было видно: исполинское здание, занимаемое тысячи квадратных метров выпотрошено подчистую. Там, где когда‑то парковались машины зияла пустота. Только с десяток легковушек сиротливо стояли, словно бы верные псы, ожидающие своих хозяев, когда те выйдут с полными руками покупок и откроют багажник.

Вокруг были следы разграбления. Какие‑то коробки метал из стороны в сторону ветер. Были разорванные пакеты, в которые, наверное, наложили больше, чем выдерживали они вес. Но никто не подобрал то, что выпало. Сейчас все и все делают, живут на бегу. На тихом, беззвучном, бегу. В движении жизнь. Нет, эта жизнь еще и в тишине.

Разграбленный ТЦ давал слабую, но надежду – значит, жизнь здесь еще теплится. Ремонтники, запершись на своей военной базе, явно не горели желанием контролировать каждый метр вокруг себя. Хотя торговый центр находился от них в более чем в трех километрах и через частный сектор и высотные дома.

И это играло нам на руку. Появилась робкая теория, что в этих каменных джунглях могут прятаться небольшие, а может, и вполне солидные общины выживших, ведущие тихий, скрытный образ жизни.

Наш отряд выживал только благодаря тому, что мы усвоили главное правило этого нового, больного мира. Когда сильно тихо и сгущаются сумерки – нужно шуметь. Тогда человек не превращается в нелюдя. Но когда шумишь, приходят другие, твари. Кто‑то словно играл нами, как персонажами на сверхтяжелом уровне, не предоставляя покоя, а увлекая персонажей во все большие сложности.

Кризисных явлений – тех самых жутких метаморфоз, когда спящий человек ломается изнутри и перерождается в молчуна – в нашей группе не было уже давно. И дай бог, не будет больше никогда. Люди, сумевшие выжить в этом аду, очевидно, догадались о главном: нельзя спать по ночам. Именно во сне человек становился абсолютно беззащитен перед этой дрянью. До сих пор никто не понимал, что это – биологический вирус, психотронное воздействие или некая безумная программа. Но она вытравливала из человека душу, оставляя лишь неживую, движимую чудовищными инстинктами мразь.