Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 97

Глава 7

Теперь оставалась только одна, последняя ставка. Вся надежда была на то, что там, внизу, в закрытом бетонном бункере – а тот захваченный нами склад по своей архитектуре был похож скорее на неприступное бомбоубежище, нежели на простое складское помещение – Черному удастся сотворить чудо. Он должен кровь из носу разобраться в тех трофейных беспилотниках, которые я сам даже не успел толком рассмотреть, но которые, как божились его люди, в изобилии имелись на этом подземном складе.И вот если там, в захваченном арсенале, действительно есть такие «птицы», которые способны взлетать без громоздких специальных стартовых площадок и длинных направляющих рельсов, а уходить в небо строго вертикально… Если они, ко всему прочему, еще и тяжелые ударные, способные автономно захватить цель, а потом, невзирая на глухую стену вражеского РЭБа и полную потерю связи с оператором, все же обрушить свой смертоносный груз на врага… Вот это и будет наш самый главный, неоспоримый козырь. Наш финальный аргумент в этой бойне.Стараясь не шуметь и сливаясь с тенями, мы перебежали небольшую часть прореженного лесного массива. Слева от нас мрачной, слепой громадой возвышались корпуса Третьей клинической больницы, а впереди уже маячили контуры станции переливания крови. Именно здесь, в глухом кармане между стоящими перпендикулярно друг другу высотными жилыми домами, была надежно укрыта наша техника: замаскированная командная машина и еще один тяжелый тентованный КамАЗ комитетчиков.Гусь был уже здесь. За потрепанными людьми Штурма уже прибыла долгожданная эвакуационная машина – массивный, изрешеченный пулевыми отметинами, но по‑прежнему надежный бронированный минивэн. – Ба‑бах! Ба‑а‑ах! – разорвав ночную тишину, тяжело прогремели два выстрела.Слух моментально вычленил разницу: один – резкий, хлесткий удар из танкового орудия, бьющий по перепонкам, а другой – раскатистый, давящий на грудь гул тяжелой гаубицы.Нетрудно было догадаться: если ремонтники так долго и упорно готовили свои главные калибры к бою, то по всем законам жанра прямо сейчас они должны были ударить на поражение. Но куда?Ответ пришел быстро. Смертоносная сталь вновь полетела по дуге на медицинский центр. Но только гаубица могла позволить себе стрелять таким крутым навесом, перекидывая снаряды через застройку. Танк, чье орудие бьет по настильной траектории, явно промахнулся, усадив болванку куда‑то далеко в сторону, раскрошив очередной пустой бетонный короб. На месте командира наших противников я бы не стал тратить снаряды впустую – я бы загрузил пехотой десантные отсеки, вывел несколько танковых экипажей и пошел бронированным кулаком прямо в нашу сторону.У а мы бы пожгли бы их и все… настал мир в отдельно взятом микрорайоне города. Хоть бы здесь, так как судя по всему, вокруг пылает пожар междоусобиц, где человечество добивает себе подобных, расчищая путь новой форме жизни, или, все же скорее, смерти.Хотя… Нет. Это я точно знаю, что из тяжелого вооружения у нас теперь остаются только два жалких гранатомета, которые мы успели вывезти со склада Черного и заныкать в медцентре. И я прекрасно понимаю, что эти трубы даже при самом удачном прямом попадании в лоб вряд ли смогут надежно сжечь современный танк – тут нужен ювелирный подход и выстрел в уязвимую зону. А вот противник этого не знает. Ну и в кузове были два миномета Комитета. Два ящика мин к ним. Но это такое оружие, что как по мне, подходит только для того, чтобы лупить по площадям по военной части. Но комитетчики уже это пробовали делать. И где они? На Суде Божьем. Нужно думать…Ремонтники, как мне кажется, свято верят, что мы вооружены до зубов, обложены ПТУРами и, главное, что мы по‑прежнему имеем в небе рой дронов, готовых сбросить смерть им прямо на башни. Наш блеф пока работал, когда помножили на ноль один из из расчетов гаубиц.Но в этот раз что‑то пошло не так. То ли наша импровизированная защита банально не сработала, то ли сработала, но ракета ПВО в медицинском центре отчаянно ушла в сторону, потеряв цель. Как бы то ни было, прилет все‑таки случился. Земля едва заметно дрогнула.– Что случилось на медцентре⁈ – рявкнул я в общий канал связи, чувствуя, как внутри всё сжимается.– Прямое попадание. Прошило верхний этаж, – напряженно, но без паники сообщил второй оператор беспилотников. До этого момента он хранил глухое молчание в эфире, так как его главной задачей было неотрывно следить за тем, как протекает наша отвлекающая операция по якобы массовому переселению общины в стены больницы.Гусь – широкоплечий мужик, обладающий поистине медвежьей силой, – подошел вплотную и тяжело, успокаивающе положил свою широкую лапищу мне на плечо. Другой бы и присел от такой тяжести.– Командир, выдохни. Чтобы даже такой тяжелой гаубицей расхреначить в пыль весь медицинский центр, им нужно потратить впустую критически много ресурсов. У них нет столько снарядов. А сейчас они лишь огрызаются, только пугают нас, – вполне резонно, с ледяным профессионализмом заметил он.Но всё равно, слушать это было тошно. Как‑то предельно неприятно физически ощущать, что твое, добытое такой кровью имущество, ну пусть еще не добытое, а в процессе – прямо сейчас подвергается бессмысленным артиллерийским ударам. Ведь вполне возможно, что какой‑то уникальный, жизненно важный аппарат, стоявший именно в том кабинете, который только что разворотило в щепу гаубичным снарядом, в будущем мог бы сыграть решающую роль для нашего общего выживания и восстановления здоровья.В это время мы уже стояли у покореженного остова развороченной и полностью сожженной штабной машины и стоящей неподалеку от нее почти что целого, если не считать дырок в тенте кузова. Я скользнул по штабному авто, тому, что от него осталось, взглядом. Что‑либо полезное с нее снять или забрать? Да нечего там было брать, если смотреть правде в глаза. Металл выгорел практически до состояния хрупкой окалины. И уж совершенно точно, что любая тонкая электронная аппаратура, которая здесь когда‑то стояла, в том числе и бесценные сейчас модули РЭБ, была нещадно, дотла уничтожена пламенем.В голове мелькнула тяжелая, горькая мысль. Ослепленные яростью, люди вот в этих своих локальных, грызущих друг друга междоусобных войнах своими же руками уничтожают то, за что должны держаться мертвой хваткой, как за последнюю спасительную соломинку. Я ведь очень сильно сомневаюсь, что подобная сложная аппаратура и такие напичканные электроникой штабные машины смогут хоть где‑нибудь производиться в ближайшие лет так двадцать. Да и потом тоже – вряд ли. Производственные цепочки разорваны, а компетенции уже уничтожены. Умы, знания, чертежи – всё это прямо сейчас лежит в пепле и руинах. Те самые технологические достижения цивилизации, которыми еще вчера можно было по праву гордиться, сегодня исчезли, сделав выжившего человека практически беспомощным куском мяса перед лицом надвигающейся темноты.И всё же, несмотря на этот повсеместный пепел и руины, мы с каждым днем, с каждой пролитой каплей крови заново учимся сражаться за свое будущее. Каким бы мрачным, искореженным и пугающим это грядущее будущее ни оказалось, мы обязаны его выгрызть.– Командир, погодь‑ка… Смотри, а КамАЗ‑то целёхонек! – вдруг удивленно и радостно воскликнул Гусь. Он лишь мельком бросил пренебрежительный взгляд на сгоревшую дотла штабную машину и тут же целенаправленно направился ко второму автомобилю.– Вот же… оставили его, пошли воевать с ремонтниками… Но это было не совсем правда. Двое тел комитетчиков, рядом с которыми подорвалось что‑то, может и граната, скинутая с беспилотника, находились неподалеку, у высокой ели во дворе жилого дома. Тяжелый тентованный грузовик, который еще недавно использовался местными комитетчиками, стоял чуть поодаль, укрытый в густой тени деревьев. На первый взгляд он выглядел слегка потрепанным боем, а одно из массивных колес со стороны водителя так и вовсе было пробито и полностью спущено – явно прямое попадание шального осколка глубоко пропороло толстую резину.Но лихо, слаженно, как я только видел в трансляциях гонок Формулы 1, бойцы Гуся начали менять колесо. И огромный домкрат нашли… А он, как я думаю, пригодится и для другого нам. Так что вопрос десяти минут, как я думал, чтобы мы использовали этот транспорт для своих нужд.Я быстрым шагом подошел поближе, внимательно осматривая технику. На поверку оказалось, что это спущенное, просевшее до самых ободов колесо и было, пожалуй, самой крупной и единственной неприятностью, которая не позволяла нам прямо сейчас запрыгнуть в кабину, завести мотор и с ветерком уехать на этом трофейном КамАЗе в безопасное место. Я запрыгнул на подножку, откинул тяжелый брезентовый полог и с нескрываемым интересом заглянул в темное нутро кузова…Взгляд быстро выцепил в полумраке штабеля плотно уложенных армейских ящиков, два, разложенных на составные, миномета. По‑моему это 122‑миллиметровый. Да, он! – Ну, хоть какая‑то нам материальная компенсация за то, что мы тут тоннами палим дефицитные патроны и рискуем шкурами, – удовлетворенно хмыкнул я.– Компенсация? – Гусь запрокинул голову и хрипло, от души усмехнулся. – Да ты, командир, уже что‑то слишком зажрался на этих харчах, если вот такой царский подгон называешь всего лишь скромной «компенсацией»! Но смешок здоровяка оборвался так же внезапно, как и начался. Я увидел, как с его грязного от копоти лица моментально слетела расслабленная улыбка. Было отчетливо видно, насколько суровым и предельно сосредоточенным он стал буквально в один миг. Гусь резко распахнул дверь водительской кабины КамАЗа. Прямо там, смонтированный на приборной панели, мягко мерцал диодами мощный армейский ретранслятор для раций, должный в разы усиливать прием и передачу сигнала на нужных частотах. И сквозь плотное шипение статики из динамика пробивались голоса.– Я конечно не спец, но связь у вас… какая‑то старая, – сказал я.– Все новое уходило на войну. Но ты это… дареному коню… Гусь говорил, даже хорохорился, хотел показать свое исключительно хорошее настроение. Но его голос звучал надрывно. Он не просто волновался, но давил в себе яростную атаку паники и обиды. Это были ЕГО люди, сослуживцы, которые явно же стали чем‑то большим: братьями, близкими, когда на мир обрушился Апокалипсис. И теперь он видел их трупы, он понимал, что Комитета, скорее всего, больше нет. И вот это, несмотря на показную браваду, Гусь поспешил узнать. Он взял дрожащими руками рацию, что‑то там переключив, загородив своей широкой спиной, чтобы я не увидел, что именно… Стал ждать… – Всем… кто меня слышит… Мы подверглись нападению! Запрашиваем срочную помощь! Кто‑нибудь остался на связи⁈ – надрывался в рации панический, задыхающийся от ужаса голос. – Держим оборону. Можем уходить. Куда? Полковник Трухин мертв… Я капитан Лыньков. Ответьте.Гусь умоляюще посмотрел на меня. Молодец… Субординацию чтит и показывает, что подчинился мне. – Ну отвечай ты! – сказал я. – Только кабину закрой, сильно орет, сейчас еще накличем себе проблем.Я посмотрел в обе стороны от словно бы коридора, который образовывался между жилой десятиэтажкой и каким‑то то ли заводом, то ли еще чем, но тоже высоким, с другой стороны. Вот между этими зданиями, чуть сметясь к жилому дому, мы и были. Промзона, вернее ее начало, с вывесками, что там находится: СТО, склад саженцев, склад чипсов и еще много чего… тут же и ветклиника была. Посты стояли. Бдели, молчунов на горизонте не было.– Я Гусь… Михалыч, как там? – тем временем явно кричал, что было отчетливо слышно и при закрытой кабине Гусь. – Моя группы и еще пару пацаном… все. Все двухсотые. Мразота с базы окопалась, танками и гаубицами лупит! – Гусь… Антон, понял тебя. У нас тут пока затишье, не прорвались зеки. Но не надолго. Могу пробовать вырваться. У меня два десятка… восемь тяжелых трехсотых, еще… суки… пятнадцать пятисотых.– Сейчас… Гусь открыл кабину, уставился на меня умоляющими глазами. – Могут к нам? – Нам? – машинально уточнил я. – Командир, к словам не придирайся. Автономными будем, поддержим. Ну ты же адекватный, – просил, нет, с уст этого дюжего, грозного мужика, слова с чуть меньшим насыщением металла звучали, как умоляю.Я не долго думал, кивнул, и Гусь тут же закрыл дверь кабины, начал вновь орать в рацию.Что это за гусь такой Лыньков – я не понимал. Но люди мне нужно. Опасно, что прибудут, в лучшем случае, если удастся им вырваться, до трех десятков подготовленных бойцов? Да. Власть может смениться. Тем более, что тут еще и группа Гуся и Крава, сержант от комитетчиков. Но… тот случай, когда нужно думать не амбициями, а разумом, с основой на инстинкт самосохранения. Сожрут нас, если даже в этом числе останемся, как пить дать сожрут. А так… Я открыл кабину и строго сказал Гусю: – Только теперь я – глава Комитета Спасения! Только так и примем.Он посмотрел на меня… – Согласен, мне власть нах не сдалась, наелся, – ответили в рации. – Но давайте тогда готовьтесь принимать… мы скор… пжл…Но не успел неизвестный радист, хотя Лыньков его фамилия же, закончить свою мольбу, как эфир грубо, с электронным щелчком перерезала другая передача.– Все сдохли Комитет гребанный. А кто еще не сдох – тех я лично урою. Сегодня же! – злобно, выплевывая каждое слово, вклинился в этот отчаянный призыв другой голос.По спине пробежал неприятный холодок. Этот хриплый, полный маниакальной, неприкрытой ярости голос я слышал в своей всего единожды, но теперь совершенно точно не забуду уже никогда…Это был тот самый главарь ремонтников. Тот самый наглухо отбитый ублюдок, который еще недавно самоуверенно угрожал мне по связи и высокомерно назначал личную встречу на четыре часа дня, уже сегодня. И сейчас, судя по дерганым интонациям, он был абсолютно, тотально не в себе. Значит, своим ночным рейдом и диверсиями мы укололи его очень больно, ударили в самую уязвимую точку. Но с другой стороны, это была отвратительная новость. Загнанный в угол, взбешенный и потерявший берега человек способен на самые неадекватные, параноидальные и кровавые поступки, просчитать которые нам теперь будет крайне сложно. Зверь окончательно сорвался с цепи.– Теперь мне нужна еще и голова вашего Корзуна! Я так сказал, или сдохните! Гусь посмотрел на меня. Реакция в ответ на такой взгляд была молниеносной. Я схватился за автомат.– Да ты чего? Даже обидно. Дай‑ка! – сказал Гусь и взял рацию. – Слышь, утырок, часы твои сочтены. Уходи из части, проживешь лишнюю минуту. Мы ушатаем тебя, чмо петушиное.Он отдал рацию… – Ну вот, теперь и у меня нет пути назад. Так что… повоюем, – сказал он.Я усмехнулся, взвесил в руке тяжелую угловатую рацию. Черный матовый пластик холодил ладонь. Секунду я колебался, вслушиваясь в мерное шипение статики из динамика, но затем большой палец с силой вдавил ребристую кнопку тангенты. Решил, что ответить необходимо, даже если по сути моего мнения никто и не спрашивал.– Это Александр Корсун, – произнес я ровным, лишенным эмоций голосом, отпустил кнопку и выждал паузу.Тишина в эфире казалась почти осязаемой.– Молчит? – спросил Гусь. – Смирился петушара.– Из тебя дипломат, как из дерьма автомат, – казал я, все еще ожидая ответа.Мысленно приготовился к тому, что прямо сейчас из рации выплеснется грязевой поток отборных матерных конструкций. Однако тот, от кого я ожидал немедленной истерики, молчал.Я снова нажал кнопку: – Я считаю, пока мы еще до конца не перебили друг друга, нам стоило бы определить хотя бы базовые основы нашего общежития. Не скажу, что я сильно доволен соседом, который готов сносить критически важные здания и бить из тяжелого по моим людям, укрывшимся в этих строениях.– Ты… мразота… ты выступаешь на стороне этих тварей, и ты добивал моих людей! – рация наконец‑то взорвалась искаженным, захлебывающимся от ненависти голосом. Человек на той стороне не кричал, он шипел, как прижатая сапогом гюрза.В любой другой ситуации я бы предпочел вообще не мараться об эту мразь, но в условиях городских боев каждый контакт – это разведка. Нужно было говорить, чтобы прощупать собеседника, понять степень его неадекватности и вычислить болевые точки. Судя по той звериной злобе, что сочилась сквозь радиопомехи, договариваться нам было не о чем.– Пока ты не решил, что имеешь полное право бить по медицинскому центру, куда мы эвакуировали гражданских, твои бойцы находились под нашим плотным наблюдением, без огневого контакта, – я намеренно сохранял ледяной, протокольный тон. – Мы их вели. Но не трогали. И вероятнее всего, не тронули бы вовсе, разойдясь краями. Но ты ударил первым.Со стороны мои нравоучения могли показаться нелепыми. Словно один обиженный ребенок в песочнице выговаривает другому за отнятую пластиковую формочку, пока вокруг рушится мир. Однако я делал это не ради справедливости. Учитывая явный психологический надрыв моего визави, я рассчитывал, что в приступе ярости он сболтнет лишнего.– Мне не о чем с тобой договариваться, падаль! – динамик хрипел, захлебываясь слюной невидимого собеседника. – Власть в городе уже определилась! И это точно не ты и не твой хваленый комитет…Мне жутко захотелось вставить ремарку, что комитет этот вовсе не мой, и уж точно я его никогда не хвалил, но я прикусил язык, позволяя ублюдку выговориться.– Воздух!! – истошный, срывающийся крик Гуся разорвал напряжение момента. Боец, до этого молчаливой тенью стоявший рядом и слушавший переговоры, резко вскинул голову.