Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 89

Глава 20

– Ну что, мужики? Скажете что‑нибудь об этом звездеце? – спросил я, закончив свою спокойную, выверенную речь и обводя собравшихся взглядом, задерживаясь на каждом лице, пытаясь прочитать реакцию.Они молчали. Молчали многозначительно, тяжело, с явно читаемым на лицах сомнением, которое граничило с недоверием, а может, и со страхом. Что именно из себя представляют те, кто засел на военной базе, можно было только догадываться, строить предположения на основе обрывков информации и слухов. Как и об их возможностях – техника, оружие, боеприпасы, люди. Неизвестных было слишком много. Но даже из того немногого, что они уже успели продемонстрировать можно было сделать далеко не самые утешительные выводы. Это были не разрозненные бандиты, не случайная шайка выживших. Это была структура, система, сила. Так казалось мне. Но я мог слишком переоценивать навыки управления беспилотниками. Может не настолько это и сложно, чтобы прям профи работали. – Нам кабзда, – не без иронии, без особой паники, нарушая гнетущую тишину, сказал Седой.Мужики улыбнулись. Вот такой суровой, кривой улыбкой, в которой не было ни капли веселья. Как будто им только что объявили, что завтра идти умирать, но смерть их будет полезна для других, для тех, кто останется. Принять это, переварить и идти дальше – такую информацию, такое отношение я правильно считал с этих парней. Они не паникёры, не истерики. Они понимали цену жизни.На меня посмотрел Андрей. Тот самый, от кого я больше всего ожидал поддержки. Тот, кого некогда мы, рискнув и даже подставив под удар свою общину, освободили из лап волковцев, не дали быть окончательно растерзанным и уничтоженным вместе с женой. Шрамы на его теле и душе ещё не зажили, может, никогда и не заживут, но он был здесь, с нами, он должен быть благодарным.– Я, как и моя жена, с тобой буду до конца, – произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово. – Мы тебе жизнью обязаны. – Он обвёл присутствующих суровым, почти враждебным взглядом, будто перед ним сейчас сидели не друзья, не общинники, не соратники, а враги, которых нужно убедить или заставить. – Если ещё кто не понял: мы живём, даже не выживаем, а именно живём полной жизнью благодаря Командиру. И да, он может по голове не гладить, на слёзы не реагировать, жалости от него не дождёшься. Но он правильно и по‑человечески ко всем относится. Справедливо. Кому сравнивать не с чем – тем не понять. А мне есть с чем сравнивать.При этих словах Андрей перевёл взгляд на Штурма – командира бойцов, набранных прежде всего из бывших волковцев, из тех самых извергов, которые мучили и его, и его жену. Там, в том лагере, творилось столько грязи, столько бесчеловечности, что помнить об этом, конечно, нужно – как напоминание о том, до чего может докатиться человек после крушения мира, – но крайне, до боли не хочется. Эти воспоминания жгли, разъедали изнутри. Не только Андрея, но и других спасшихся. У нас даже и психолог есть, работает с людьми… Правда кто ней самой бы поработал. Там такие истерики были, что мама не горюй.Штурм глаз не отвёл. Не дрогнул, не отвернулся, выдержал этот тяжёлый, обвиняющий взгляд. Он изменился с того первого дня, когда ещё просился в мою общину, когда призывал поверить, что он не участвовал в зверствах, что был всего лишь рейдером, как и сейчас – командиром боевой группы, бойцом, а не палачом. Тогда этот человек просил, если не умоляюще, то близко к этому. В его глазах читалось отчаяние, страх быть отвергнутым, убитым за грехи тех, с кем он вынужден был находиться рядом.А сейчас он, как и его ребята, заслужил право смотреть гордо, прямо. Они доказали свою преданность кровью, делом, верностью. И Андрей это признавал, пусть и через силу, пусть и скрипя зубами.– Все лозунги и пафосные речи уже озвучили? – неожиданно жёстко, почти грубо начал говорить Чёрных, перебивая затянувшуюся паузу. – Я не буду рассказывать вам, как здорово было бы жить дальше, какое идеальное общество можно создать, не буду петь дифирамбы той общине, в которой и я состою. Слово свое сказал, боем повязан. Но сейчас… все меняется.Народ, сидящий на мягких кожаных диванах и креслах в квартире, которую выбрали для Военного Совета, – даже те, кто жевал сухари с вареньем прямо на совещании, не стесняясь, воспринял такое начало слов Чёрных настороженно. Напряжение в воздухе сгустилось. Даже Гусь, который обычно больше изучал обстановку, словно сканировал всех мужиков своим острым, наблюдательным взглядом, и тот посмотрел с нескрываемым недоверием на Чёрных. Что он задумал? К чему ведёт?Чёрных выдержал паузу, давая словам осесть, впитаться. Он умел это – держать аудиторию, управлять вниманием.– Но скажу одно, – продолжил он, и голос его стал тише, но от этого не менее весомым. – Если мы сейчас не объединимся, не начнём действовать как единое целое, а не как кучка отдельных групп, каждая из которых тянет одеяло на себя, – нас сомнут. Поодиночке, по частям. Тех, кто на базе, не волнует, кто мы такие, какие у нас принципы, как мы тут устроились. Для них мы – угроза или ресурс. Третьего не дано. И действовать они будут соответственно.Он оглядел всех сидящих, и в его взгляде читалась усталость, но и решимость. А еще и облегчение. Ждали от старшего лейтенанта подвоха.– Так что выбор простой: либо мы с командиром, либо каждый сам по себе. И тогда – да, Седой прав. Нам кабзда, – сказал Штурм, продолжая смотреть на Черных.Все же тот был в общине всего‑то день. Пусть даже время сейчас и летит сверхзвуковым истребителем, но даже сейчас за день стать своим нельзя.– А нечего на меня так смотреть! – Чёрных тоже заметил предельное внимание к себе, почувствовал на коже этот коллективный взгляд, оценивающий, изучающий. – Я тоже умею быть благодарным. И прекрасно понимаю: если бы не командир с его решением, сидел бы я до сих пор в том бункере. Через неделю‑другую доедали бы последнюю банку тушёнки, а потом – хрен его знает, что дальше. Дверь была заблокирована снаружи, стрелять в неё из автомата, находясь внутри убежища – чистое самоубийство. Рикошет, щепки, дым в замкнутом пространстве. Так что он мой избавитель и людей, что были со мной, и я это признаю. Умею быть благодарным.– Ну, а сам же говорил – без пафоса, – усмехнулся Андрей, и в этой усмешке не было злости, только лёгкое, почти дружеское подначивание.Мне вообще складывалось впечатление, что эти двое очень похожи друг на друга. Похожи той особой мужской похожестью, которая не в лице и не в привычках, а в том, как держатся, как говорят, как смотрят на мир – прямо, без иллюзий, без лишних слов. И уже сейчас я видел зародыш их крепкой дружбы, нащупывал её контуры в этом коротком обмене репликами. Во мне проснулся то ли интриган, то ли параноик, который привык предвидеть интриги и загодя их пресекать. Объединение двух сильных людей, каждый из которых имеет возможность влиять на свои боевые группы, – это очень серьёзно. Это могло быть ресурсом, а могло стать проблемой, в зависимости от того, в какую сторону пойдёт их союз. Впрочем, сейчас не об этом. Сейчас вопрос о выживаемости, о том, доживём ли мы вообще до того момента, когда эти тонкие материи будут иметь значение.– То, что там на базе сидят неадекваты, я уже понял, – продолжил Чёрных, возвращаясь к сути. – То, что мы здесь разговариваем и что меня приняли, – тоже оценил. Особенно то, как приняли.Он усмехнулся – чуть криво, с намёком, который поняли все присутствующие. И у меня на лице, хотя казалось, что я предельно сосредоточен и серьёзен, неожиданно появилась улыбка. История с Блондой раньше выглядела вполне серьёзно, почти скандально, а сейчас, когда все сложилось хорошо и все довольны, ситуация казалась даже отчасти комичной. Все взяли то, что хотели. А когда такое происходит – когда никто не остался в накладе, – даже самые скверные и запутанные поступки приобретают какой‑то положительный окрас. Не оправдание, нет, но хотя бы понимание.– Давай уже, спецназ, своё слово скажи, – подал голос Седой, обрывая затянувшуюся паузу. – А то мы тут до ночи просидим, а мы не двужильные – нам поспать нужно, восстановиться. – Он помолчал секунду, потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах появилось что‑то тёплое, почти отеческое. – Что до меня, Саша… Да. Как принял тебя раньше – отказываться от этого не буду, даже несмотря на то, что на кону стоит ещё и жизнь моего внука. Я останусь с тобой. Ты правильный мужик. Хоть и опыта тебе ещё поднабраться не мешало бы.Я кивнул пожилому и умудрённому жизнью человеку. Даже то, как он назвал меня – Сашей, без позывного, без звания, просто по имени, как называют своих, – не покоробило, нет. Напротив, понравилось. В этом простом обращении было что‑то настоящее, незамутнённое, то, чего так мало осталось в этом новом мире.– А чего мы сопли жуём, живём‑то? – Седой снова взял слово, и голос его прозвучал твёрдо, почти вызывающе. – Есть тот, кто хочет уйти?Тишина. Никто не шелохнулся. Я очень внимательно следил за тем, как реагируют люди, – не за словами, слова можно подобрать любые, а за мелкими, неконтролируемыми сигналами. За тем, кто отводит взгляд, кто сжимает руки, кто переступает с ноги на ногу. Никто взгляда не отворачивал. Не то чтобы прямо сейчас они были преисполнены решимости и рвались в бой – люди были истощены, и эмоционально, и физически, на износе, на последнем резерве. Им нужно было обязательно поспать до заката, выключиться хотя бы на несколько часов, позволить телу восстановиться. Но я чувствовал – чувствовал той частью себя, которая научилась читать людей за эти месяцы выживания, – что это всё ещё мои люди. Они никуда не ушли. Они здесь.– Раз в целом мы выбрали дорогу, теперь нужно чётко понять, как по ней передвигаться, – сказал я после короткой паузы, когда собравшиеся уже начали смотреть на меня с ожиданием, ждать, когда я подведу черту под первым вопросом. – Попробую обозначить все проблемы и задачи, которые перед нами стоят. Кроме самой главной – выжить – есть и другие…Я заранее речи не готовил. Но в этот раз даже сам понимал и чувствовал, что говорю словно по написанному, будто отрепетировал каждую фразу, каждую интонацию, как будто бы до этого тщательно готовился – перечёркивал, подбирал нужные слова, оттачивал формулировки. Слова сами выстраивались в нужном порядке, ложились правильно, убедительно.Между прочим, ещё в академии, а до этого в университете, был такой предмет – логика и ораторство. Подавался он крайне скупо, шёл проходным, не особо кем‑то всерьёз воспринимался. Больше упор делался на логику, на различные задачи и схемы рассуждений. Ораторство же казалось чем‑то архаичным, ненужным в век электронных коммуникаций и презентаций. Но почему‑то сейчас мне подумалось, что мои преподаватели, услышав то, что я говорю, увидев, как я это делаю – с какой мимикой, жестикуляцией, с нужными паузами и, самое главное, с правильно подобранными словами, – гордились бы мной несомненно. Может, не зря они тратили время, пытаясь вложить в головы студентов основы искусства убеждения.– Подведу итог всему сказанному, – после того, как мне самому показалось, что речь получилась грамотной, с правильной расстановкой сил и приоритетов, сказал я, оглядывая всех собравшихся. – С теми, кто на базе, нам не по пути. Это факт. Но договариваться нужно со всеми, кто способен на договор – хоть с чертями, хоть с богами, не важно. Слушать нас будут только в одном случае: если мы сильные. Если урон, который мы можем нанести своим вероятным соперникам или противникам, настолько существенный, что он ни в коей мере неприемлем для них. Понимаете? Речь не о том, чтобы победить их в открытом бою – это невозможно. Речь о том, чтобы сделать нападение на нас слишком дорогим удовольствием.Я выдержал паузу, давая мыслям осесть.– Поэтому нам нужно решить, как нанести урон тем, кто находится на военной базе. Причём в этом я почти уверен: боезапас у них, по крайней мере тяжёлого вооружения, крайне ограничен. Это ремонтная база, а не арсенал. Снарядов там быть не должно в изобилии. По беспилотникам…Я не успел договорить. Сперва почувствовал, а потом и увидел краем глаза, как Чёрных, словно школьник на уроке – правда, руку не тянет, но сам весь подаётся вперёд, – хотел что‑то сказать, перебить, вставить своё слово. Это было важно, судя по выражению его лица.Я замолчал и жестом указал ему, что он может высказаться. Тем более что из нас всех он единственный точно знал – ну, может, ещё и Гусь, хотя тот утверждал, что в такие тонкости его не посвящали, – где находится тот самый замаскированный под обычный амбар, углублённый, почти подземный склад беспилотников. Та самая точка, ради которой Чёрных рисковал жизнью, когда его вытаскивали. Склад, который был напичкан электроникой, камерами, к которому чуть что должен был явиться со своей группой именно Черных. Ну если у кого‑то возникнет желание туда залезть. Маскировка… Ни часовых, никого. И вероятному противнику не понятно, что тут может быть. Да и вовсе неинтересно. – Они этот склад не взяли, – резко, но с явным удовлетворением сказал Чёрных. – Я видел. Проверял издалека, когда выбирался. Склад не разграблен, замаскирован как был. Значит, либо не нашли, либо не посчитали нужным.Тут же в голове у меня мелькнула мысль – яркая, почти ослепительная в своей простоте и одновременно опасности. Но я не спешил ею делиться, давал другим возможность прийти к тому же самостоятельно. Впрочем, в наших условиях, с такими людьми вполне найдутся те, кто озвучит то, о чём я сейчас умышленно умолчал. И не заставило себя ждать.– Ну, понятно, что ты предлагаешь, – тут же подхватил Андрей, и в голосе его прозвучало что‑то между азартом и тревогой. – Я, например, выбираю между тем, чтобы попытаться взять эти беспилотники себе – даже если есть максимальный риск быть сожранными молчунами или пристрелянными военными с базы – и тем, чтобы сидеть здесь и ждать, пока нас по частям разберут.– Да какие они военные! – вдруг встрял Гусь, и голос его прозвучал с какой‑то странной смесью презрения и страха. – Зеки‑контрактники, которых перед самым звездецом притащили на эту ремонтную базу, чтобы они матчасть учили, технику в порядок приводили. Эти смертники должны были отправиться в Африку буквально на днях, в самое пекло. Так сказать, кровью своей судимости оплачивать, искупать преступления.Я резко обернулся к нему. Информация была важная, критически важная, и он молчал об этом всё это время? Я строго, почти гневно посмотрел на этого мужика, сдерживая раздражение.– Гусь, или как там тебя по‑нормальному зовут, – сказал я, и в голосе моём появились стальные нотки, – если пришёл сюда, в мою общину, просишься под моё крыло, то с первого же дня должен был рассказать всё, что знаешь об этих урках. Всё до последней детали. Какого лешего я только сейчас от тебя получаю информацию? Ты что, ждал особого приглашения? Или считал, что это не важно? Даже если ты и не с нами, вернетесь, хотя я почти уверен, что возвращаться некуда вам уже. Как гость и союзник делись всем, что знаешь.Гусь поджал губы, но взгляда не отвёл.– Думал, это и так понятно, – буркнул он. – База ремонтная, какие там могут быть кадровые военные? Думал, логика подскажет.– Логика, – повторил я, и в слове этом прозвучала ирония. – Логика подсказывает, что информация должна быть озвучена, а не додумана. Дальше будешь говорить сразу. Всё, что знаешь, без утайки. Понял?Он кивнул, и я вернулся к основной теме, хотя в голове уже складывалась новая картина. Зеки‑контрактники. Это меняло дело. Это меняло очень многое. Я посмотрел на этого героя, пытаясь понять, все ли нормально, нет ли гнильцы.Гусь был белобрысым, самым настоящим блондином, к цвету волос которого никак не применишь другие определения – они не светлые, не тёмные, не русые. Чистый блонд, почти белёсый, выгоревший, как у скандинавов или северян. Были у него и веснушки на лице – россыпью по переносице, под глазами, на скулах – что возможно сделало бы этого представителя рода человеческого в какой‑то мере милым, симпатичным на радость женщинам, этаким открытым парнем с мальчишеским обаянием. Но вот только милоты в нём не было ни на грош. Вообще. Взгляд жёсткий, насквозь просматривающий, губы поджатые, линия челюсти упрямая. Лицо человека, который давно перестал улыбаться просто так.Невысокий, кряжистый, коренастый – видно, что тренированный, причём серьёзно и долго. Да так, что возможно приближается к максимуму того, что его телосложение и конституция способны предложить даже при самых упорных, изматывающих, маниакальных тренировках. Не из тех, кто качает массу ради массы – из тех, кто качает функционал, силу, скорость реакции. Явно боец, серьёзный, причём и рукопашник, и стрелок. То, как он управлялся с автоматом – плавно, без лишних движений, как продолжение собственного тела, – а один раз даже использовал тесак в ближнем бою, и делал это не от отчаяния, а уверенно, технично, говорило о том, что мужчина более чем серьёзный. Профессионал. Вот только здесь, в этой комнате, собрались точно не пальцем деланные, не кисейные барышни, не те, кто вчера сидел в офисах и жаловался на пробки. Каждый прошёл свой ад. И если будет время, мне даже интересно будет стать с ним на кулаках в учебном бою, проверить, насколько он хорош. Чисто ради интереса, без злобы.– Скажу очевидное, – всё же несколько смутился Гусь, и впервые за всё время в его голосе появилось что‑то похожее на неуверенность. – Я хрен знаю, кто вы такие на самом деле. Откуда взялись, как выжили, что за структура. Пацанам моим помогли, раненых забрали, оттащили из‑под огня – это уже сколько‑то баллов в вашу карму, плюс в копилку доверия. Я это ценю, честно. Но мир сейчас такой… – Он помолчал, подбирая слова. – У нас вон договорённости тоже были с ремонтниками, что они посидят тихо и вмешиваться не будут, нейтралитет соблюдут. Мол, мы их не трогаем, они нас. А те дождались, сука, когда мы влезем в ловушку с этими тварями, и ударили в спину. Ну и вышло всё так, как вышло.Он сжимал и разжимал кулак правой руки, методично, ритмично, словно выжимал невидимый эспандер. Пальцы побелели от напряжения, потом снова налились кровью. Я уже понял, что это у него такой индикатор нервозности и задумчивости, внутреннего напряжения, которое ищет выход. Тик, привычка, способ держать себя в руках. Сомневается мужик. И по всей видимости, сейчас собирался сказать что‑то такое, что не совсем уполномочен озвучивать, что‑то из разряда внутренней кухни, секретов командного состава.– Нас в комитете бойцов было сто девять человек, – начал он, и голос стал суше, жёстче, почти официальным. – При этом два полковника, подпол, один майор и я – капитан. Перебор на три взвода офицеров, – он усмехнулся горько. – Звания, правда, сейчас мало что значат, но структуру держали. Есть там, на базе, ещё десяток женщин, в основном родственницы – жёны, сёстры, дочери. В том числе и полковника, которого сегодня с нами не стало. – Голос дрогнул, но он взял себя в руки. – А ведь он был самым адекватным из командного состава, из совета комитета спасения. Держал баланс, не давал скатиться в бандитизм, в самосуд. А могли. Слушали его. Уважали. Троих он сам застрелил, там такие отморозки повылазили…Он замолчал, и в тишине этой паузы слышалось многое – боль, злость, бессилие.– Вертолёт наш… Это же было для понтов. – Он кивнул куда‑то в сторону, туда, на поле где все еще стояла машина, может и получится как‑то починиться. – Опять же, сколько там бойцов с нами полегло… Ещё два вертолёта раньше потеряли, сколько там людей положили эти твари, эти молчуны… – Он провёл ладонью по лицу, стирая усталость. – Так что я так скажу, мужики. Учитывая, что у вас тут ещё и медицина нормальная работает, и, как вы их называете, ремесленники есть, продовольственники, дети, семьи… Как бы не вышло так, что объединяться больше не с кем. Поэтому я бы предложил объединиться нам всем. Если есть ещё с кем, конечно. Потому как я уже понял – здесь дело нечистое. Ремонтники скорее всего договорились с урками. Альянс какой‑то замутили. Родственные же души…Он посмотрел на нас, оценивая реакцию, потом продолжил:– Или вы не знаете, что Гомельская тюрьма под контролем зеков? Причём организованных, с иерархией, с порядками. Как и два крупных супермаркета в том районе, и ещё кое‑какая территория вокруг. Мы с ними пока напрямую не встречались, но стычки были. Рога‑то им поотшибали, когда они пытались расшириться на нашу территорию, показали, что мы не лёгкая добыча. Но не всем. – Он сжал кулаки. – Часть их банд осталась цела, и они точно не сидят сложа руки. Они ждут момента. Ждут, когда мы ослабнем.Я слушал, и с каждым его словом картина мира становилась всё более сложной, многослойной и опасной.Признаться, я даже забыл, как дышать. Для меня подобные расклады, такая картина мира – зеки, контролирующие целые районы, ремонтники, заключающие альянсы с непонятными турками, комитеты спасения, теряющие командиров один за другим, – были таким откровением, что я слушал буквально с открытым ртом, жадно впитывая каждое слово. И даже когда уже, наверное, надо было бы чуть привести в чувство Гуся, остановить его, дать передышку и ему, и себе, чтобы переварить услышанное, его исповедь прекращать не осмелился. Слишком важно. Слишком ценно. Каждая деталь могла стоить чьей‑то жизни завтра или послезавтра.Мир вокруг нас расширился. И я бы предпочел, чтобы это произошло по причине торговли, заключения союзов, договоров с другими общинами. Но, нет. Даже в такой ситуации человечество, то, что осталось от него, лучше не стал, урок не усвоен. Вот и мы думаем о том, как выжить, но враг теперь не только, может и не столько молчуны. Они стали, словно бы декорация к фильму ужасов, но не главная угроза. Люди продолжают бороться между собой. И я, моя община, принимает такие правила. Будем драться за свое существование, развиваться. Других альтернатив я не вижу. И мужики, собравшиеся на Военный Совет, тоже.