Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 83
Мука‑то у нас есть, добытчики натаскали ее немало из разграбленных супермаркетов. Но с выпечкой нормального хлеба всё равно будут колоссальные проблемы – нет стабильного электричества для печей, нет дрожжей. Тем более что именно ржаной муки у нас на складах крохи. Человеческая психология предсказуема: то, что внезапно становится дефицитом, тут же оказывается самым желанным на столе.
– Всем приступить к приему пищи! На голодный желудок серьезные вопросы не решаются, только язвы наживем. Сначала ужин, ну а потом разговариваем о делах, – непререкаемым тоном определил я последовательность действий, берясь за ложку.
Макароны показались мне просто необычайно вкусными. Если я скажу, что это лучшее блюдо из всех, что я пробовал за последние недели, то даже не слукавлю ни на грамм. И дело тут, конечно, было вовсе не в самом продукте. Как раз наоборот: по логике выживания, первыми мы пускали в расход те макароны, которые могли быстрее испортиться или отсыреть. Не дорогие итальянские из твердых сортов пшеницы, а самые дешевые, произведенные при помощи клейковины. Просто зверский голод и постоянное нервное напряжение делали любую горячую пищу пищей богов.
– Итак, у нас уже сегодня важнейший день, – начал я, наконец, серьезный разговор.
Глава 15
Тусклый, мерцающий свет аккумуляторной лампы выхватывал из густого полумрака наши уставшие, осунувшиеся лица. В квартире было душно. Ночь установилась теплейшая. В такие вечера отлично проводить время на природе, с палатками, у костра, жаря сало и капая его жир на добрый кусок ржаного хлеба. Ну или шашлыки…
Хотя и такой ужин более чем, учитывая полный кабздец, творящийся в мире и нашем городе.
Но, как мне казалось, настоящую ценность этих горячих макарон с тушенкой в нашей мрачной компании оценил только я. Все остальные ели так, словно закидывали антрацит в паровозную топку – механически, бездумно, лязгая алюминиевыми ложками по металлу. Им было плевать на вкус, главное – забить пустые желудки калориями перед грядущей неизвестностью. Так едят люди, чтобы забить рты, которыми нужно что‑то сказать, а говорить‑то особо и не хочется.
За обшарпанным столом висело тяжелое, осязаемое напряжение. Мужики присматривались друг к другу, словно стая волков, запертых в одной тесной клетке.
Седой, не переставая методично жевать, исподлобья бросал колючие, изучающие взгляды на Черных. То и дело косились на новичка и Крава, и Штурм. Рыцарю было плевать на все, он словно бы находился в своих фантазиях, может представлял рыцарский турнир.
Его присутствие здесь связана скорее с тем, что наш отмороженный на весь шлем голову смог по рации связаться со своими. Как представлю, что где‑то за городом в километрах двадцати собраны в одну банду такие же отморозки… Оторопь берет.
– Там все славные ребята и девчата, как я! – радостно говорил мне Рыцарь.
«Как я» смущало больше всего. Но вслух это я не говорил. Любой прирост людьми, или даже союз ними, кто смог адаптироваться под реальность – это точно шаг вперед для нашей общины. И, как мне кажется, может там и собрались отбитые на голову люди, которые с клинками в руках готовы выходить против молчунов, но заниматься рабством, откровенной грязью по отношению к людям, они не будут.
Но это история будущего, которое, как я надеялся, у нас есть.
А пока прямо сейчас многие буравили старшего лейтенанта Черных недоверчивыми глазами – после всего кровавого дерьма, что мы повидали, нашей группе было чертовски сложно принять как должное тот факт, что Черных – персонаж исключительно положительный. Выживание отучило нас верить в хороших парней.
Штурма и его волковцев еще полностью принять не смогли, хотя среди них потери и парни кровью доказывают, что право имеют. А Черных… Он пугал. Тем, что профи, что склад, который еще и до конца не вывезли из медцентра, был важным активом. У него спаянная группа. Что удивительно, но факт – даже то, что он не гомельчанин, а «столичный» – тоже имело значение. Не с нашей песочницы. Люди мыслят, как по мне, далеко не актуальными нарративами.
– Всё, хорош жрать! – резко бросил я, обрывая эту затянувшуюся немую сцену. Лязг посуды мгновенно стих. – Определяемся, как ведем себя поутру. Распределяемся по огневым точкам. Сверяем точки и объекты, сдаем мне по карте зачет. Потом пьем энергетики, варим кофе, глотаем стимуляторы – мне плевать как, но чтобы завтра с рассветом все были бодрыми, злыми и с открытыми глазами. И ночью никто не спит. Но это мне вам уже напоминать не стоит. Сами знаете…
Я выдержал паузу, позволив тишине вновь заполнить тесное помещение, и перевел тяжелый взгляд на старлея.
– А теперь скажи мне, Черных… Как так вышло, что вы по ночам спали, и никто из вас не обратился в «молчуна»?
Все головы в комнате синхронно, как по команде, повернулись к нему. В глазах мужиков мелькнуло что‑то странное – гремучая смесь жуткого любопытства и отчаянной, почти детской надежды. Может, в чьей‑то голове даже промелькнула шальная мысль, что мы стоим в шаге от разгадки этого кошмара. А вдруг и вовсе удастся найти управу на эту заразу? Вот только моя внутренняя чуйка, обостренная до предела, холодно подсказывала: дело тут совершенно в другом.
Черных нервно сглотнул, облизав пересохшие губы. Тень от лампы легла на его лицо, делая его похожим на череп.
– Я… Я не знаю, – его голос дрогнул, глухо отразившись от бетонных стен. – Может, спали мы вовсе не ночью. Мы тогда наглухо потеряли счет времени. Как только задраили гермодвери бункера, буквально часа через четыре после всех этих рыданий, криков и истерик снаружи, нас словно бы массово скосило сном. Рухнули вповалку. А когда очнулись – это было уже утро.
– Или, опять же, там работало какое‑то кварцевание, система очистки воздуха… Или люди в твоей группе были изначально более приспособленные, с врожденным иммунитетом, – начал было накидывать я спасительные версии, давая ему шанс оправдаться, но он сам меня перебил.
– И всё же двое у нас умерли… – нехотя, выдавливая из себя каждое слово, глухо признался Черных. Он опустил глаза, уставившись в пустую столешницу. – Их… их мы, приоткрыв внешний шлюз, выставили наружу. И тогда эти твари чуть было не ворвались внутрь к нам.
Он замолчал, тяжело дыша. Наверное, старлей действительно считал, что поступил тогда неправильно, не по‑человечески. А может, даже преступно по меркам старого закона. Вот только где он сейчас, этот закон? Растворился в крови.
– Я думаю, что ответ получен, – холодно отрезал я, прерывая его самобичевание. – А теперь давайте перейдем к делу. Комитет четко сказал, чтобы мы не путались у них под ногами. Мы и не будем. Но я должен знать всю информацию, которая только может быть нам доступна. Я должен понимать, что происходит. Буду наверху. Обзора хватает. Связь от бункерных проверили. Отличная связь. Вот через нее и работаем.
– Комитет не так сказал. С хрен ли не вмешиваться? – вдруг осклабился Крава. Это прозвучало неожиданно резко, как щелчок взводимого курка. – Они попросили быть «на подхвате». Держаться рядом. Чтобы, если вдруг у них чего‑то не удастся, мы смогли им помочь.
Я медленно откинулся на спинку стула, не отрывая от него взгляда.
– Я так понимаю, что ты, Кравцов, уже сделал свой выбор? – жестко припечатал я, бросив слова как камни. – Я сказал в точности, как тогда, в лесу еще переговаривались. Нам хотят преподнести урок. Я хочу видеть, что покажут учителя.
– Я с вами! Но я и не против них! И не нужно сарказма, – Крава вспыхнул, уперся широкими ладонями в стол и рывком поднялся во весь рост, нависая над нами. – Я об этом, командир, тебе уже говорил. Я здесь не надсмотрщиком сижу и не стукачом отрабатываю! Там есть офицеры… говно. Но есть пацаны…
На самом деле, прямо здесь и сейчас, в этой квартире, где проходила итоговая, и, возможно, самая важная проверка лояльности этого человека к нашей общине, я определялся, на кого могу опереться. Да, ему здесь нравилось. Да, он уже присмотрел себе зазнобу и вполне бы мог закрутить здесь крепкий роман, пустив корни. Но, как мне казалось, определенная холодная сдержанность и дистанция присутствовали в нем постоянно. Он всегда оставлял для себя запасной выход.
