Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 36

— Почему молчали с Лехой об этом? — спросил я, стараясь скрыть бурю внутри.

— Так я только после… после недавней бойни поняла, что всё серьёзно. Что тут уже не до соблюдения субординации и приказов из прошлой жизни, — тихо ответила девушка.

Внутри меня бушевали эмоции, которые можно было сравнить разве что с детским восторгом, когда тебе наконец-то дарят ту самую, долгожданную игрушку, которую обещали купить «когда-нибудь». Обещали к Новому году, потом ко дню рождения — машинку на пульте управления, о которой мечтал. А потом покупают, и ты держишь её в руках, и весь мир на мгновение становится ярче и безопаснее.

Так было и сейчас. Совладать с лицом, не выдать дикой, почти нелепой радости, было нелегко. На фоне семи патронов у мёртвого охотника и «Сайги» Седа, РПГ-7 был подарком судьбы. Огневая мощь нашего маленького, но гордого отряда вырастала в разы. Пусть даже боеприпасов к автоматам у нас всё равно будет от силы три магазина на ствол… Но теперь мы были не просто голые и безоружные. У нас в руках, пусть и пока гипотетически, был козырь.

План пришлось скорректировать на ходу. Пикап, который я уже видел в свете фар ночью, промчался снова. Сперва недалеко от магазинов, потом где-то развернулся и поехал обратно. И подобные манипуляции — разведка, провокация, отвлечение — наши конкуренты проделали четыре раза, пока мы, пользуясь моментом, шерстили чёрные машины КГБ. Мы изымали пистолеты, автоматы, пачки боеприпасов, ножи, даже электрошокеры, которые в нашей новой обстановке могли стать весьма нетривиальным оружием. Каждый ствол, каждый патрон теперь был на вес золота.

И в какой-то момент, загружая очередную обойму в разгрузку, я почувствовал на себе взгляд. Не рассеянный, не случайный. Целенаправленный, изучающий. И не одну пару глаз. Они следили за нами из тёмных окон соседнего подъезда.

— Димитрий, — тихо, но чётко сказал я, не поворачивая головы. — Окна второго подъезда. Третий и шестой этажи. Приподними ствол автомата. Плавно. Только, ради всего святого, не додумайся стрелять. Просто дай понять, что мы их видим.

Пока Димитрий выполнял приказ, я продолжал своё грязное дело, вытаскивая из нутра бронированной машины очередное обглоданное, разорванное тело оперативника. Хотелось крикнуть соседям что-нибудь, начать переговоры на расстоянии. Но крик мог привлечь молчунов. Вместо этого я поймал чей-то взгляд в темноте окна на шестом этаже и поднял руку. Показал на свой карман, где лежал телефон, а затем начал медленно, чётко чертить в воздухе пальцем цифры: свой номер.

«Может, позвонят, — подумал я, сбрасывая окровавленный ремень на асфальт. И тогда мы спокойно поговорим. А нет…»

Скоро мы били уже на балконе.

— Как думаешь, Седой, — спросил я, — эти дельцы на машине… они нам помогали? Создавали шум, чтобы молчуны отвлекались, а мы спокойно мародёрили машины? Или же, напротив, рассматривали нас как конкурентов и просто изучали, чтобы в скором времени выйти на контакт — или на конфликт?

На самом деле, когда эти пикапы приезжали, мы с Димитрием укрывались, прятались в тени подъезда. Но я не был уверен, что нас не заметили. Любая сила, что появится сейчас в районе, должна заинтересоваться нами в первую очередь. Мы — актив, мы действуем.

В какой-то момент я даже думал о том, что не надо скрываться. Наоборот, показать какой-то жест — поднять руку, махнуть. Якобы мы настроены на диалог и сотрудничество, а не на войнушку. Но всё же решил, что строить наивные планы в этом новом мире — верный путь в могилу. Вокруг исключительно враждебная территория, и каждый выживший в ней — потенциальный хищник.

— Я думаю, командир, — медленно, обдумывая каждое слово, произнёс Седой, — наши проблемы только начинаются. Эти люди не помогают и не мешают. Они… сканируют. Собирают информацию. Кто выжил, кто вооружён, кто активен. А потом уже будут решать — договариваться, игнорировать или устранять. И судя по тому, что они ездят уже четвёртый раз, не вступая в открытый бой с молчунами… у них свои планы. И мы в эти планы пока не вписываемся.

— Обнадёживающе, — хмыкнул я без тени юмора. — Ну что ж, будем решать проблемы по очереди. Сначала — наши соседи за стеной. Потом, к «обеду», если это слово ещё что-то значит, — выход к магазину. Так что дел — невпроворот.

— Поспать бы… — тихо, почти мечтательно вздохнул Седой, потирая переносицу. В его голосе впервые прозвучала простая, человеческая усталость, а не боевая собранность.

— После магазина, — твёрдо пообещал я. — И то, что-то мне подсказывает: по ночам нам лучше бодрствовать. Молчуны активнее, конкуренты скрытнее. Спать будем урывками, посменно. А сейчас — работа.

Я направился в ту самую квартиру на первом этаже, куда заглядывал раньше. Там шёл ремонт. Люди срывали перегородку, ведущую на кухню, и не успели закончить. На полу, среди слоя строительной пыли, лежали инструменты: мощный перфоратор с набором буров, тяжёлый лом, кувалда с облезлой ручкой, болгарка.

Я поднял кувалду, ощутив её солидный, убийственный вес. План, который созрел у меня в голове, был простым, грубым, но эффективным. Не идти по улице, подставляясь под выстрелы из соседнего подъезда и атаки молчунов. Пробить свой путь. Создать неожиданность.

— Димитрий! — позвал я. — Тащи сюда перфоратор, самые толстые буры. И лом. Настя, Лиза — обеспечьте прикрытие со стороны улицы. Седой, ты с внуком — следи за нашей спиной, за лестницей. Мы не будем стучаться в их дверь. Мы сделаем свою.

Мой план был таков: пробить стену в смежной квартире, которая, судя по планировке, должна была граничить с подъездом или квартирой соседей. Пройти сквозь бетон и кирпич, как червь, и вынырнуть у них в тылу. Или, по крайней мере, оказаться гораздо ближе, чем они могли ожидать. Это было рискованно, шумно, но это давало нам тактическое преимущество внезапности. В мире, где все двери заперты, тот, кто может проломить стену, получает страшную силу.

Я взвесил кувалду в руке, глядя на заляпанную штукатуркой стену. Она казалась прочной, надёжной, частью старого, устоявшегося мира. Сейчас ей предстояло пасть.

— Начинаем, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Готовьтесь к шуму. Как только мы начнём, вся нечисть в радиусе ста метров узнает, где мы. Так что после первого удара — работаем быстро. Потом — тишина и готовность ко всему.

Глава 14

— Ни хрена себе… — только и смог выдохнуть я.

Слов не было. Был только вязкий, тошнотворный ком в горле.

Я медленно поднял руку, указывая в угол коридора. Туда, где еще буквально пару минут назад в луже густой, почти черной в полумраке крови лежало тело. Женское тело. С отрубленной головой. У нее были красивые, разметавшиеся по линолеуму длинные волосы, тонкие черты лица и… нелепые, залитые багрянцем силиконовые эльфийские уши.

— Но она же… девочка, — мой голос казалось дрогнул.

Но нет… Это жесткий, черный сарказм, который мог родиться только в такой обстановке.

— Какая девочка? Трах…

— Я не о том, — перебил я Димитрия.

— Ну и я не о том. Трахала она своим мечом любого, кто выходил против. Так она вместе с нами в бой ходила… — глухо отозвался наш «эльф».

— И это все ее? — сказал я, указывая на гору железа, условно под средневекового воина.

— Мое тут. Хранил у Лисы все, — сказал Димитрий.

Он стоял, ссутулившись, вытирая перепачканные сажей и чужой кровью руки о свои нелепые шаровары. А потом вдруг замялся, отвел взгляд, и в этой мясорубке внезапно прозвучало совершенно детское:

— А еще… мне мама не разрешала держать много железа дома. Батя вообще ментом был. Куда я там с нормальным, боевым холодным оружием?..

Я уставился на него. Димитрий с совершенно не рыцарской фамилией Конопушкин, поставил свой арматуроподобный меч, с которого и начался его, с позволения сказать, славный боевой путь по отрубанию голов. И этот грозный воин сейчас заливался краской.

Он густо покраснел, стыдясь собственных слов о маме и строгостях бати-мента здесь, посреди бойни. В какой-то момент мне стало его мучительно жалко. Так жалеют отшлепанного за разбитую чашку пятилетнего пацана, а не взрослого мужика, только что выжившего в резне.