Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 35

Седой слушал меня спокойно, ровно, его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо. И даже как мне показалось — он иногда почти незаметно кивал в знак согласия. Мудрый старик. Он уже видел в жизни всякое и понимал цену словам и порядку.

А вот мальчишка, его внук, глаз не отрывал от Насти. Но не с вожделением, а с каким-то щемящим обожанием, смешанным с ревностью. Он видел, как она смотрела на меня, и в его юном, воспалённом мозгу, наверное, кипели самые тёмные мысли.

Бабка же безмолвно находилась в квартире, приоткрыв дверь. Она плохо слышала, что мы говорим, да, видимо, и не стремилась понять. Её мир теперь состоял из двух созданий: прижатых к её тощему телу перепуганных детей, которых она гладила по головам, бесконечно успокаивая шёпотом, и может Седого, на которого она бросала короткие, полные немого вопроса взгляды. Она была островком старого, уходящего мира — мира заботы, тишины и семейного очага, который теперь тлел здесь, в этой вонючей, тёмной квартире, под аккомпанемент наших шёпотов о войне и выживании.

Вот и вся команда. Горстка испуганных, растерянных людей, на которых теперь легла неподъёмная тяжесть — тяжесть желания жить.

— Но прежде чем мы будем выходить дальше, чем на два метра от подъезда, нужно разобраться с соседями, — продолжил я, понизив голос до конспиративного шёпота. Лестничная клетка, с её эхом, казалась нам теперь и крепостью, и ловушкой. — В соседнем подъезде есть силы, которые уже переломили первую стихию тварей. Оружие, судя по всему, у них огнестрельное или мало, или уже вовсе нет. Стреляла пневматика. А это в сложившейся ситуации — детские игрушки. Будь у них стволы большей убойности, они обязательно применили бы их против молчунов, чтобы расчистить себе путь. Но они этого не сделали. Значит, их нет. Или почти нет. Нам с ними нельзя соседствовать в неопределённости. Их нужно либо покорять, присоединять к нам на наших условиях, либо… выгонять. Мир изменился. Меняемся и мы. Другого выбора нет.

Я ещё раз окинул взглядом свою маленькую армию. В глазах Лизы — пустота и отстранённость. У «рыцаря» — готовность к действию, любым. У мальчишки — страх и злость. У Насти — сосредоточенное внимание, устремлённое на меня.

— Всё верно говоришь, — негромко, но чётко произнёс Седой. Все взгляды мгновенно переключились на него. — В соседнем подъезде, на шестом этаже, жил один мужик. Пётр Иванович. Охотник. Мы с ним втроём, бывало, ездили на зверя. И втроём же состояли в одном поисковом отряде…

Он увидел по моему лицу, что я не понимаю.

— Это когда кто-то из детишек, а то и взрослых, теряется в лесу или даже в городе, а мы поднимаем всё вокруг на уши. Патрулируем на машинах окрестности, прочёсываем местность, выискиваем пропавших. Работа добровольная. И скажу тебе, командир, в таких отрядах чаще всего собираются достойные мужики. И женщины. С которыми я бы в разведку пошёл, не задумываясь. Пётр Иванович жил один. Если твои догадки о том, что весь этот… конец света — из-за телефонов верны, то он в полной безопасности. Всегда был их ярым противником. Хотя в этом деле неплохо разбирался, для работы у него был добротный смартфон, но для навигации, всяких чатов.

Информация была ценной, но она же и усложняла всё. Я посмотрел прямо на деда, в его стальные, умные глаза.

— Седой. Я хочу знать чётко. Если мы с ними столкнёмся, и придётся стрелять… Ты точно будешь на нашей стороне?

Впервые за всё время я увидел, как этот крепкий, как дуб, мужик замялся. Вся его броня, та самая мужественность, которой он, казалось, был прошит насквозь, дала трещину. На лице промелькнула тень боли, сомнения, внутренней борьбы.

— Петра Ивановича убивать не хочу, — выдохнул он наконец, и слова прозвучали как признание в слабости. — И поверь, командир, он такого склада человек, что только нам впрок пойдёт. Если он жив.

— Я понимаю, — кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не жёсткость, а холодная рассудительность. — Сейчас выживает каждый как может. И они там, в соседнем подъезде, тоже не знают, кто укрылся у нас. Поэтому и спасали себя, набрасывая на нас молчунов. Возможно, я бы сам так поступил. Знаешь, что у соседей есть огнестрельное оружие и шанс отбиться у них куда больше, чем у тебя? Явно же нормальных стволов у них нет. Логично сделать мишенью, у кого они есть.

— У Петра Ивановича, как и у меня, есть «Сайга», — тихо, но очень внятно сказал Седой, словно делая последнюю ставку. — И ещё двустволка, старая, но надёжная. Он сам — бывший мент. Полковник. Ушёл из органов, но старичок крепкий, в деле. И если стволы не звучали… то значит, он укрылся дома. Верить, что он превратился в эту нелюдь… отказываюсь.

— Не только превращаются, — безжалостно напомнил я. — Но и просто умирают. Во сне. От страха, от инфаркта или по какой другой причине, что мы еще не выведали. Он мог не проснуться.

На самом деле решение у меня в голове уже созрело, отлилось в холодную, тяжёлую форму. Но я взял ещё одну, последнюю паузу. Не для того, чтобы думать, правильно ли это. Мысль о правильности в нашем новом мире была роскошью.

Я пытался ощутить саму опасность будущей операции, прощупать её невидимые контуры. Расчёт на то, что чуйка подскажет нестыковки — так себе расчёт. Но я всегда привык доверять своим ощущениям. А сейчас они, эти самые ощущения, кричали мне одно: действовать надо. Сейчас. Потому что если мы не будем действовать первыми, то очень скоро окажемся в положении дичи. Дичи, которую можно брать голыми руками. Или при помощи «Сайги» и двустволки из соседнего подъезда.

— Хорошо, — сказал я, и в моём голосе прозвучала окончательность. — Значит, идём не воевать. Идём — договариваться. Но с позиции силы и готовности ко всему. Но пока нужно забрать оставшиеся стволы в машинах КГБ на улице. Я иду с Димитрием. Остальные — обеспечивают тыл и готовы к худшему. Всё понятно?

— Пока ты спишь, твой враг качается! — вдруг, неожиданно для всех, подал голос Димитрий.

Все обернулись. Фраза прозвучала в этой мрачной обстановке так абсурдно, что на мгновение даже разрядила напряжение. Не знаю, при чём здесь культуризм и зачем качаться по ночам, но в целом смысл я принял. Бдительность. Постоянная готовность.

— Скажи, о благородный рыцарь, по канатам лазить умеешь? — спросил я, пристально глядя на него.

— Если что, этот «благородный рыцарь», — неожиданно серьёзно ответил Димитрий, выпрямляясь, — кандидат в мастера спорта по пожарно-прикладному спорту. Так что вопрос, кто умеет лазить, а кто нет — для меня не стоит. Я — умею, вы все лохи.

— Ты бы дылда с железкой за метлой следи! — неожиданно Седой показал еще одну свою грань.

Ну не сидел же он?

А вот я почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — редкий всплеск удачи.

— А вот это ты удивил. Так удивил, что идёшь со мной. Задача: тихо по веревкам спуститься, осмотреть машины конторщиков, передать все наверх, уйти самим. Железо своё по большей части оставляешь здесь. Берёшь только меч на перевес. Спускаемся по верёвке со второго этажа вниз, во двор. Настя и Лиза — контроль с четвёртого этажа. Из лука и пистолета. Простреливают пространство. Если что-то увидят — сразу сигнал. Седой с внуком остаются на балконе, там, где будет закреплена верёвка. Их задача — тоже контролировать пространство и, если что, отсекать от нас молчунов или… других людей. Ну и принимаете все нужное от нас.

Я перевёл взгляд на Лизу. Она всё ещё выглядела отстранённой, но в её глазах, когда я заговорил о задаче, мелькнула искра осознанности.

— Лиза, я же правильно понимаю, что ваша группа выходила по-боевому? С полным снаряжением?

— Да, — кивнула она, и голос её звучал ровнее, деловитее. — С увеличенным боекомплектом. И в багажнике каждой машины… — она сделала паузу, — по РПГ-7.

Воздух на лестничной клетке словно загустел. РПГ-7. Противотанковый гранатомёт. В нашем новом мире это была не просто огневая мощь. Это был аргумент королей, способный решить спор с кем угодно — хоть с толпой молчунов, хоть с бронированным пикапом.