Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 20

— Укрой ребенка, запрись и сиди тихо. Я скоро приду. Мы придем. Думаю, что если тихо пока будет, нам стоит поесть и выдохнуть, распределить работу. И включи воду в ванной, и во все емкости воду набери! — бросил я и развернулся к ступеням.

Я рванул обратно наверх. Решил и там воды набрать. Вода — это очень многое. Ну и если не дочистить этаж, то пометить на дверях наблюдения. Слава богу, годы службы, бесконечные командировки в горячие точки и привычка истязать себя кроссами давали о себе знать. Сбегать на первый, подняться на десятый — для моей дыхалки это было плевым делом. Сердце билось ровно, словно я готовился бежать марафон, а не рубить головы соседям.

На десятом этаже больше ни одна из оставшихся дверей не поддалась. Но из крайней квартиры доносились звуки. Точнее, глухие, ритмичные удары в массивное стальное полотно. Кто-то неистово ломился наружу. По тяжести ударов и утробному мычанию я без труда определил: там нелюди. И, судя по акустике, их там было не меньше четырех или пяти.

Вскрывать эту банку с пауками в одиночку, с одним автоматом в узком коридоре, было чистым самоубийством. Завалят массой. Тут нужна грамотная подстраховка: кто-то стоит на лестнице с дробовиком или автоматом, я издали расстреливаю замок, пинком открываю дверь, и мы превращаем прущих в узкий проем тварей в фарш.

Я, когда на скорую рылся в квартире с внуком-нелюдем и бабкой, нашел кусок детского мелка.

— Четыре-пять нелюдей, — вслух продиктовал я себе, выводя крупные буквы на стене рядом с дверью.

Посмотрел на надпись. Стер ладонью слово «НЕЛЮДЕЙ» и твердо вывел: «ТВАРИ».

Если кто-то из наших пойдет здесь, а приставка «НЕ» случайно сотрется от сырости или прикосновения, то надпись «ЛЮДИ» станет фатальной ловушкой. Слова в нашем новом мире тоже могли убивать.

Я передернул затвор автомата, повесил его на грудь и шагнул к лестничному пролету. Десятый этаж был зачищен. Почти… Ну а внизу меня ждал девятый…

Я спустился на площадку девятого этажа и замер. В нос ударил густой, тошнотворный запах жженого пластика, серы и сырого мяса.

Дверь в квартиру прямо по курсу — ту самую, где, по словам нашего ряженого идиота, обитала его «дама сердца» — была распахнута настежь. Замок не был выломан. Он был выплавлен, словно в него плеснули термитной смесью. Металл по краям дымился, капая на линолеум шипящими каплями.

Я прошелся по квартире, увидел «даму сердца» нашего рыцаря…

— Тех ли я тварями называю, — сказал я, когда увидел расчлененку молодой женщины.

Повернулся к Лизе, которая вернулась и молча принялась меня прикрывать.

— Присматривай за нашим мечником. Похоже, что он из тех, кто дорвался до безнаказанности, маньячина…

А после мы пошли дальше. Детальный осмотр квартир на полезности могут провести и кто другой. Мало ли какие ситуации сейчас случатся. И наше дело — зачистить и знать, что со спины атаки не случится.

— Бах! — снизу послышался гулкий звук выстрела.

Дети. В этом новом, сошедшем с ума мире они превратились в самую страшную, самую неразрешимую проблему.

За те несколько часов, что мы потратили на зачистку пяти квартир — примерно четверти всего нашего подъезда, — мы вывели закономерность, от которой кровь стыла в жилах. Если малышей не растерзали собственные обратившиеся родители, если зараза убила взрослых во сне, не подняв их в виде голодных тварей, то у детей до семи-восьми лет был крошечный шанс уцелеть.

Они прятались в шкафах, забивались под кровати, плакали от обезвоживания, но жили. И прежде чем устроить этот сюрреалистичный, кощунственный в своей обыденности «обеденный перерыв», мы вытащили из провонявших смертью квартир двоих. Мальчика и девочку. Сейчас они сидели на диване, прижавшись друг к другу, — грязные, онемевшие от шока, с пустыми глазами стариков. Лет по шест-семь.

Я смотрел на них, и мозг, уже перестроившийся на безжалостные рельсы выживания, холодно калькулировал риски. Я не мог гнать прочь эти мысли. Закрывать глаза на очевидное было сродни самоубийству. Дети — это якорь. Они медленно бегают, они кричат, когда нужно молчать, они требуют ресурсов, которых у нас нет.

Мы собрались у Насти. Детей отдали Лидии Ивановне, которая или с ума сошла, или просто отказывалась верить в то, что я убил ее. А с детьми она словно бы забывалась вообще обо всем. Окружила их гиперопекой, которая в иной ситуации была бы чрезмерна, но сейчас для детишек самое то.

— Дети — наш балласт. Нужно решать по проблеме, — пока Настя и Лиза ставили на стол в гостиной разную еду, сказал я.

Мент кивнул, Летеха-Леха на дежурстве у дверей. Лидии Ивановне не до наших разговоров. Рыцарь… он жрал. Пихал в себя то, что еще не успели поставить на стол.

— Балласт? Да как у тебя вообще язык поворачивается об этом говорить⁈ — голос Насти хлестнул по воздуху, как пощечина. Она резко подалась вперед, едва не опрокинув тарелку. В ее глазах полыхала чистая, незамутненная ярость. — Сам же талдычил битый час, что весь мир в труху! Дети — это наш актив! Это единственное, ради чего вообще стоит сейчас цепляться за жизнь!

Внутри меня что-то дрогнуло. На какую-то долю секунды сквозь толстую броню цинизма пробилось колючее, забытое чувство стыда. Но я тут же загнал его глубоко на дно. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, ее слова зацепили меня. В ее гневе была жизнь.

Да, они наш актив. Теоретически. Но на практике — до тех пор, пока мы не выгрызем себе безопасное место в этой мясорубке, они остаются смертельно опасным балластом. Тот уютный мир, где главной проблемой была неоплаченная подписка на кинотеатр, рухнул. Ему на смену пришел первобытный оскал естественного отбора.

Я посмотрел на Настю, пытаясь подобрать слова, но вместо этого просто засмотрелся. Прежний лоск ветряной красавицы слетел с нее, но то, что пришло на смену, будоражило кровь. Где-то в разграбленных квартирах (не поверю, что у себя в доме хранила) она раздобыла плотный камуфляж, который сидел на ней как влитой, и тяжелые армейские берцы. В левой руке держала тарелку с катлетами, в правой она уверенно сжимала спортивный лук, а бедро обхватывал ремень самодельного колчана со стрелами. В ней проснулась какая-то дикая, хищная грация амазонки.

И, черт возьми, даже на фоне конца света она оставалась чертовски привлекательной.

Мой взгляд задержался на изгибе ее бедра чуть дольше, чем следовало. И тут же я спиной почувствовал чужой, тяжелый взгляд. Лиза. Она смотрела на меня в упор, поджав губы. На земле только что с помпой открылся филиал ада, по улицам бродят пожиратели плоти, а у нас тут, на залитом кровью паркете, разворачиваются брачные игры приматов. Я мысленно отвесил себе оплеуху. С этим нужно заканчивать. И немедленно.

Мы собрались в квартире Насти. Все, кроме лейтенанта Лёхи — он остался внизу, на лестничном пролете второго этажа, держать на мушке выбитое окно и входную дверь.

Жилище Насти было до одури уютным. Классическая берлога одинокой, независимой девушки. В углу пылилась беговая дорожка — теперь, глядя на нее, я искренне не понимал, зачем люди вообще выходили бегать на улицу, если можно было делать это в безопасности четырех стен.

Но больше всего мой взгляд цеплялся за огромный, детализированный кукольный домик. Идеальная миниатюра с крошечной мебелью и пластиковыми фигурками. Взрослая, красивая женщина, а играла в куклы. Этот диссонанс между игрушечным миром и тем пиздецом, что творился за окном, сводил с ума.

У нас был пир. Пир во время чумы. Из тех зачищенных квартир мы выгребли те продукты, что не подлежали долгому хранению. Холодильники скоро станут бесполезными. Электричество еще есть, но это ненадолго. Еще день-два проживут продукты заморозки. И с этим тоже нужно разобраться, той же тушенки наделать.

Ну а пока… домашние котлеты, толстые отбивные с чесноком, кольца жареной колбасы — мы поглощали это тяжелое, жирное мясо жадно, не чувствуя вкуса, просто забивая желудки энергией.