Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 19

Тишина.

Ни шороха. Но мои выстрелы в квартире с ребенком были достаточно громкими, чтобы разбудить глухого. Да и снизу, с нижних этажей, доносились приглушенные хлопки ПМ и маты капитана — видимо, у группы зачистки дела шли не так гладко, как они надеялись. Любой, кто был бы жив или хотя бы «живо-мертв» внутри этой квартиры, должен был отреагировать.

Дверь была заперта на массивный замок, но такой, что не прикрыт сталью двери. Можно вышибить выстрелом.

Я не стал тратить время на подбор ключей. Вскинул автомат, упер ствол чуть под углом в цилиндр замка, отвернул лицо, чтобы не посекло рикошетом, и коротко нажал на спуск.

— Бах!

Замок брызнул искрами и металлической крошкой. Я с силой ударил подошвой ботинка в районе ручки, и дверь с противным скрежетом подалась внутрь. Потом я силой рванул дверь на себя, открывая.

Квартира была «двушкой». Шикарный, дорогой ремонт. На полу блестел ламинат, а над головой — я мельком бросил взгляд — переливались модные многоуровневые стеклянные потолки с подсветкой, о которых я в свое время даже не слышал. Хозяева явно вложили сюда душу и кучу денег.

А потом я услышал «это». И тут же увидел. Понял, откуда у меня было это иррациональное желание, мания, войти в квартиру. Это же не обязательно было. Тишина… другие помещения требовали зачистки. Но я пошел сюда.

Из глубины спальни доносился звук. Тонкий, надрывный, булькающий писк. Я перешагнул порог, держа автомат наготове.

В детской кроватке с резными деревянными бортиками стоял на подкашивающих ножках ребенок. Девочка лет двух, не больше, в розовой пижамке со слониками. Она плакала. Но плакала страшным, сорванным, хриплым голосом, почти беззвучно открывая маленький рот. Видимо, она кричала так долго и так отчаянно, что в горле просто не осталось сил.

Но самое жуткое было не в кроватке. Самое жуткое распласталось на пушистом белом ковре прямо под ней.

Молодая женщина. Мать.

Она явно не была заражена. Ее кожа оставалась бледной, но человеческой. Она просто истекла кровью — горло было разорвано почти до позвоночника, а белая ночная рубашка превратилась в багровое, липкое месиво.

Но она умерла не сразу.

Рядом с ней, сцепившись в смертельном клубке, лежал тот, кто еще несколько часов назад, вероятно, был главой этого семейства. Крупный, толстый мужчина. Точнее, существо, отдаленно его напоминающее. Существо было окончательно, гарантированно мертво.

Его голова держалась на шее только на лоскутах серой кожи и остатках сухожилий — мать, защищая своего ребенка, с невероятной, животной яростью почти оторвала мужу башку голыми руками. Рядом валялась тяжелая хрустальная ваза, вся в крови и волосах. Наверное женщина сражалась осколками вазы.

Я медленно опустил автомат. Ствол почему-то стал невыносимо тяжелым.

— Господи… — хрипло вырвалось у меня из груди. Голос предательски дрогнул. — Сохрани ее душу. Ибо она погибла, сохраняя жизнь.

Я смотрел на эту сцену, и в голове билась одна мысль. Когда отец семейства мутировал, превратившись в голодного зверя и бросившись на плачущую дочь, мать тоже стала зверем. Но зверем, который остался человеком. Используя ту неимоверную, первобытную силу, которая просыпается только в матери, защищающей свое дитя от хищника, она вступила в рукопашную с монстром, не чувствующим боли. И она победила. Заплатив за это самую высокую цену. Нет, была еще большая цена — жизнь этого создания.

По моим щекам вдруг покатилось что-то горячее.

Я моргнул, чувствуя, как влага застилает глаза. Злость, бессилие и какая-то звенящая, черная тоска накрыли меня с головой. Я зло, яростно вытер лицо грязным рукавом куртки раз, затем второй. Я понимал: если сейчас в коридоре покажется еще одна тварь и придется стрелять — прицел будет безнадежно размыт из-за этих гребаных слез.

Но поделать с собой я ничего не мог. Мои хваленые спецслужбистские тормоза, моя холодная логика выживальщика, позволившая мне пару минут назад пустить пулю в голову ребенку в ванной, — всё это сейчас дало сбой.

— Сейчас… хорошо, что я один… сейчас я приду в себя, верну жесткость, — говорил я сам себе.

Смотря в огромные, покрасневшие от слез глаза этой двухлетней девочки, которая тянула ко мне из кроватки маленькие ручки, моля о спасении… Только поистине мертвый зверь мог оставаться равнодушным. А я, судя по всему, еще был жив.

— Дядя… а мама где? — прошептала девочка, шмыгая носом и доверчиво пряча заплаканное лицо у меня на плече.

У меня поперек горла встал комок колючей проволоки.

— Мама ушла на небеса, к ангелам, солнышко, — ответил я, стараясь сделать свой прокуренный, жесткий голос настолько ласковым, насколько это вообще было возможно в эпицентре ада. — Но ты не бойся. Я с тобой. Всё будет хорошо.

Я шагнул за порог и быстро пошел к лестнице. Лифт, судя по гудению шахты, еще работал, но инстинкт выживальщика орал матом: электричество может отрубиться в любую секунду, и застрять в железной коробке между этажами — это самая тупая смерть, которую только можно сейчас придумать.

«Вода… Нужно прямо сейчас набрать ванны воды, пока водопровод работает», — с этими мыслями я спустился до пятого этажа, когда нос к носу столкнулся с Настей.

— Твою мать, Корзун! Да как ты дитя держишь⁈ — тут же обрушилась она на меня, брезгливо морщась. — Как мешок с картошкой! Отдай мне!

Я рефлекторно отступил на полшага, закрывая ребенка плечом.

— А ты какого черта здесь делаешь? — процедил я, чувствуя, как внутри закипает холодное бешенство. — Ты куда собралась?

— Домой, к себе. Я вообще-то на пятом живу, если ты забыл. И не кипишуй, дома у меня никого не было, я одна живу. Переоденусь хоть во что-то удобное. А то и ты глаза косишь и капитан. А этот твой летёха — Лёха — больше на мою задницу пялится, чем за разбитым окном следит. Ты бы вправил ему мозги, что ли… И себе… — затараторила Настя, профессионально и мягко перехватывая у меня укутанную в простыню девочку. Малышка даже не пискнула, почувствовав женские руки.

Я позволил ей забрать ребенка, но мой взгляд уперся в Настю, как дуло пистолета.

— Ты покинула пост. Место, где тебе было приказано оставаться и дежурить. Я всё правильно понял? — я чеканил каждое слово, как гвозди вбивал.

Настя закатила глаза.

— Да понимаю я, прости. Но, извини, я в туалет могу сходить? Имею право? И вообще, меня капитан, Виктор, отпустил. Он же мент, значит, при исполнении, типа мой непосредственный командир на точке…

— Какая нахрен точка? Свою нужду на боевом дежурстве справляют в штаны или в ближайший угол, не отходя от сектора обстрела, — ледяным тоном перебил я ее. — Постарайся в дальнейшем предусматривать эти нюансы физиологии.

— Ага, поняла. В следующий раз я вежливо попрошу зомбаков подождать полчасика, пока я схожу по-большому, попудрю носик, а потом пусть дальше уничтожают род человеческий, — огрызнулась стерва, вскинув подбородок.

Я сделал медленный шаг к ней. Навис сверху. Смотрел в упор, не моргая, пока ее напускная дерзость не начала таять под моим тяжелым взглядом. Отступать и позволять ей пренебрегать приказами было нельзя. Это закон выживания. Закон стаи. Если мы прямо сейчас не выстроим железную, абсолютную дисциплину, мы сдохнем до вечера. Демократия умерла сегодня утром. Это аксиома.

Настя сглотнула. Ее глаза дрогнули.

— Прошу простить, командир, — уже без всякого сарказма, тихо сказала она. — Реально нужно было. А на улице пока тихо… И этот рыцарь недоделанный… он меня своими речами о прекрасных дамах до нервного тика довел. Ну правда. Хожу, как голая, все вы пялитесь. А вокрут все это… еще кто сорвется. Зачем же провоцировать собой?

Она капитулировала. Последний аргумент был брошен как белый флаг — мол, пойми и прости женскую слабость. Ну и все вы мужики козлы, пялитесь на мое идеальное тело в одежде в облипку.

Я не стал дожимать. Признала ошибку, подтвердила иерархию — на этом достаточно. Устраивать долгие трибуналы на лестничной клетке — значит расписываться в собственной слабости. Меньше слов, больше дела.