Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 149
Да, теперь у меня была семья. Настя и пятилетний Миша, тот самый молчаливый мальчишка, который сумел долгое время выживать после того, как его мать убилась о стену. История эта до сих пор оставалась темой разговоров среди медиков, да и не только среди них. Никто толком не мог объяснить, как ребёнок пережил всё случившееся, чем питался, как не сошёл с ума от страха и одиночества.
Миша почти не разговаривал. Отвечал односложно, чаще кивал или мотал головой, а иногда просто смотрел своими большими глазами и молчал. Но постепенно начал привыкать к нам. Особенно к Насте. За ней он теперь ходил почти по пятам, словно боялся, что стоит выпустить женщину из виду, как она тоже исчезнет.
И я всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаюсь домой не просто отдохнуть после очередного тяжёлого дня. Возвращаюсь к людям, которые меня ждут.
Когда я вошёл в нашу квартиру для жизни, Настя уже накрывала на стол. Из кухни пахло жареным мясом, луком и свежим хлебом. Хлебопечка делала отличный хлеб.
После прокуренного помещения, где мы провели почти всё совещание, эти запахи показались удивительно приятными. В комнате было чисто, на подоконнике стояла банка с полевыми цветами, а возле стола лежали детские игрушки, которые ещё недавно собирали по заброшенным квартирам для ребятишек нашего поселения.
Миша сидел на стуле, забравшись на него с ногами, и внимательно наблюдал за Настей. На нём была чистая футболка, немного великоватая, и короткие штанишки. Волосы аккуратно причёсаны, хотя одна непослушная прядь всё равно торчала на макушке. Увидев меня, мальчик мгновенно выпрямился, но с места не сдвинулся. Только глаза сделались чуть шире.
– Ну что, бойцы домашнего фронта, ужинать будете? – спросил я, снимая куртку.
– Тебя ждём, – улыбнулась Настя, поставив на стол последнюю тарелку. – Руки мой и садись. А то всё остынет.
Я подошёл к Мише, осторожно потрепал его по голове. Он не отстранился, как делал прежде, а лишь чуть наклонил голову и посмотрел на меня снизу вверх. Даже улыбнулся краешком рта. Для него это уже было большим достижением.
– Ну что, Михаил Александрович, как день прошёл? – спросил я, присаживаясь перед ним на корточки. – Настю слушался? На уроки ходил к Марии Павловне для дошколят?
Мальчик кивнул.
– А кушал хорошо?
Снова кивок.
– Тогда порядок, – заключил я, поднимаясь. – Можно считать, что день прожит не зря.
Настя рассмеялась, но тут же отвернулась к плите. Я заметил, как она украдкой провела ладонью по глазам. В последнее время подобное случалось часто. Стоило Мише проявить хоть немного доверия, как у неё начинали блестеть глаза. Она старалась не показывать этого мальчику, боясь напугать его неожиданными слезами.
Ужинали спокойно. Настя рассказывала о дневных хлопотах, о том, как пришлось искать подходящую обувь для Миши, как он помогал ей складывать бельё и даже сам принёс с кухни ложки. Я слушал, время от времени задавал вопросы и старался не отвлекаться на мысли о завтрашних делах. За окном постепенно темнело, где‑то во дворе переговаривались люди, издалека доносился шум работающего генератора.
– Я отправлю группу, чтобы принесли вещи Миши с его бывшего дома, – заявил я.
Миша ел молча. Старательно держал ложку, иногда поглядывал то на меня, то на Настю. Было заметно, что он хочет о чём‑то спросить, но никак не решается. Несколько раз даже открывал рот, однако тут же опускал глаза в тарелку. Настя тоже заметила это, но не торопила его. Только пододвинула поближе хлеб и ласково погладила по плечу.
– Что, Мишенька? – тихо спросила она. – Что‑то хочешь?
Мальчик не ответил. Посмотрел на неё, потом на меня. Пальцы его крепче сжали ложку, и я вдруг увидел, как трудно ему даются даже эти несколько мгновений. Он словно собирался совершить что‑то невероятно важное, страшное, после чего уже ничего нельзя будет изменить.
– Миша, говори, – произнёс я спокойно. – Мы тебя слушаем.
Он положил ложку на стол. Некоторое время разглядывал свои маленькие ладони, затем поднял голову. Губы у него дрогнули, и он едва слышно спросил:
– А теперь… вы мои папа и мама?
Настя застыла.
Я увидел, как мгновенно изменилось её лицо. Она попыталась улыбнуться, но губы предательски задрожали. Глаза наполнились слезами, и уже через мгновение женщина закрыла рот ладонью, словно боялась, что не сумеет сдержать рыдание. Потом поднялась, подошла к мальчику и осторожно обняла его за плечи. Прижала к себе, уткнулась лицом в его волосы и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Миша испуганно посмотрел на меня.
Наверное, он решил, что спросил что‑то неправильное. Что сделал больно человеку, который стал для него самым близким. Маленькое лицо напряглось, в глазах появилась знакомая тревога. Он даже попытался осторожно высвободиться из Настиных объятий, но та лишь крепче прижала его к себе.
Я протянул руку и положил ладонь на его маленькое плечо.
– Да, Миша, – сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. – Мы теперь твои папа и мама. Ты теперь наш сын.
Глава 12
Утро выдалось на редкость поганым. Вроде бы и солнце светило, и небо радовало почти полным отсутствием облаков, а настроение было таким, словно мы не за продуктами собрались, а на собственные похороны. Хотя, если вдуматься, одно другому совершенно не мешало. В нынешнем мире можно было отправиться за банкой тушёнки и закончить жизнь в желудке какой‑нибудь твари, которая ещё месяц назад работала бухгалтером или преподавала детям математику.
У них, между прочим желудки содержат ядовитый сок. Такой токсичный, что как наши медики говорят, и грамма хватит, чтобы убить человека, если попадет в кровь. Не моментально, что жаль, и сильно пригодилось бы в боях с себе подобными. Но через два‑три часа и спасти может только некоторых срочная реанимация и специальная аппаратура. Так что убить можно наверняка.
– Только не нужно хренами меряться. Уважительнее с тем, кто может стать друзьями, – инструктировал я бойцов перед двумя выходами.
Да! Двумя. Часть, малая, всего шестеро бойцов, на одном из наших БТР отравляется в Скиток, в ту деревню, ну или по большей части содовое, дачное, товарищество, где засели знакомые Рыцаря.
Ну а я, где‑то скорее даже в рамках налаживания отношений с соседями, отправлялся со второй группой, куда как более внушительной, в Терешковичи. В деревню, где до всего этого краха по словам людей, и жили неплохо и птицефабрика была. Куры, если они только хоть в каком числе выжили – нам нужны. У Игнатова триста кур, у нас…
– Зачем за курами едем, Первый, если своих хватает. Моя вон Наташка, чем не курица? – заржал Гусь.
– Ну а ты у нее кто, получается? – спросил я.
Настроение бойца, как и его тупой юмор, быстро иссякли. Петухом себя не признал.
– Еще раз перебьешь, я или икру тебе прострелю, или отправлю на огороды. Там бабы любят юмористов таких, – сказал я и посмотрел на Монаха.
Парень, собравшийся только жениться на дочке нашей бой‑бабы Валентины Петровны стушевался. Над Монахом все потешаются. Он уже сколько дней был несменным главой охраны огородниц. Ну и говорят, что мол Монах – это да, но каких монашек подобрал себе. Мужьям этих «монашек» к слову не нравится такое отношение к их женщинам, но куда же деваться, если большинство из них – подсобники или мастеровые.
Я оглядел бойцов. Какое‑то у них не серьезное отношение к важному заданию. Это не очень хорошо, если перестали вовсе боятся. Враг наш, тот, что нелюдь, коварен в своей безмозглости. Нельзя терять бдительность.
– Еще раз… Добыча делится после, мы с Игнатовым сами определим. Лучше с пацанами задружиться.
– В смысле? Я по девоч…
– Гусь! Остаешься тут! – жестко припечатал я.
– Командир! Ну извини. Вырвалось. Настроение такое хорошее, все не буду, – сказал он.
Вот точно с женщиной какой провел время. Как бы не с Лизкой. И Алексей хмурый стоит. Вот же…
