Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 137

Майор и его община потеряли очень важное преимущество. Почти потеряли, но закрыть всю территорию свою теперь они не могли.

– Выходи на связь! – наконец принял решение Игнатов.

Он поднялся, подошёл к двери и приказал одному из бойцов принести рацию. Затем снова посмотрел на Штурма, который сидел за столом и, кажется, уже совершенно не чувствовал себя пленником. майору это не понравилось, но спорить он не стал. Сейчас куда важнее было выяснить, действительно ли ещё существует возможность договориться, прежде чем очередной беспилотник выберет целью уже не штабель строительных материалов, а дом с людьми.

Глава 7

В мастерской пахло разогретым металлом, машинным маслом и жареным луком.

– Картошка жаренная? – удивленно спросил я.

Удивленно и уже хотел было спрашивать строго, что это за безобразие такое. Картофель у нас строгой отчетности, только на супы и тратим его, да на посадили. И не такая уж и обоснованная надежда на то, что до холодов получится собрать урожай этого стратегического овоща.А тут…

– Готовились к твоему приходу, Первый. Это из свободного товарно‑обменного фонда, – пояснила Камилла Рафаиловна.

– И дорого нынче? – спросил я.

– Дорого… пять кило – арбалет небольшой, – отвечала она.

Нет, это не дорого. Это дохрена с хвостиком. Но что поделать, если людям хочется.

Недавно только в общине были введены правила внутренней торговли и бартера. Идея не моя, а… вот тут и не поверил, что эта особа, которая уже оставила Черных и крутит с Лыньковом, Блонда, кроме как задом крутить, еще и в экономике шарит.

Правда оставила она Черного вроде как из‑за этой красотки‑психологини.

– Терпеть не буду, я мужика хочу, который только меня хотел, – заявила мне Блонда, когда я на правах главы общины спросил за своего заместителя.

Но Камилла же не бросает своего мужа, мастеровитого мужика.

Впрочем… надоело мне уже в постельных делах всех и каждого участвовать. Пусть как хотят. Пока для общины это не стало критично.

Я еще раз понюхал, сглотнул слюну. Мда… даже я, глава, не позволяю себе такого роскошества, как жаренная картошка. Кому сказать в том мире, что мы потеряли, что такое простое блюдо будет казаться вершиной кулинарии, рассмеялись бы. Но чего нет в достатке, то сильнее хочется.

Последний запах тянуло с кухни, где на единственной работающей конфорке что‑то, и помимо картохи, шкворчало в помятой сковороде.

– Валодя сам на газ в балонах перевел плиту, – похвасталась Камилла.

И еще взяла так мужика под локоть, заглянула ему благодарно в глаза, что тут любой растает.

Я начинаю опасаться эту женщину. Она еще тот манипулятор и себе на уме. Мало ли… ведь и подсидеть может. По крайней мере, нельзя ее сбрасывать со счетов.

– Я знаю, на что способен твой Валодя… наш Владимир. Он уже такие же переходники сделал на общей кухне. Но газ – он конечен еще быстрее, чем безнин, – сказал я.

– Я бы мог баллоны заправлять. Там не мудрено. И я знаю, где раньше их заправляли. Тут не так и далеко, на нашем районе, но в начале, у самой реки, – отозвался Валодя.

Он продолжал работать. Хоть и догадались повесить над входом в комнату старую простыню, чтобы стружку не разносило по квартире, но помогало это плохо. Даже на кухню то и дело, но долетало. Стоило только открыть дверь и сразу же…

Стружка хрустела под подошвами уже в прихожей, поблёскивала возле обувной полки и забилась в щель под дверью ванной. На самой двери висел листок: «Руки мыть. Масло полотенцем не вытирать». Последнюю фразу подчеркнули трижды.

– Камилла, как вы живете? Где сын?– спросил я.

– Так это наша вторая квартира. Тут не ночуем и не отдыхаем. У нас телевизор и комп в соседней квартире, – сказала она.

– Быстро вы освоились по новым правилам. Прямо олигархи. Потому и пришел посмотреть, как да что. А то купили себе по четыре часа в день электрику. Это не многим по карману, – говорил я.

Еще рано судить, насколько идея по началу процесса неравенства по работе, значимости для общества, сыграла. Но есть те, кто имеет так называемую «пайку», а в бумагах, которые я стараюсь вести – это «социальный пакет». То есть гарантии общего котла, работы, защиты, одежды. А больше? Торгуй, развивайся, делай больше, как Владимир, продавай.

Первоначально ведь часть продовольствия и важнейшего для общины было роздано почти поровну. Мы даже определили такой вид товара, как «час электричества».

– Скоро? Камил? – кричал ее муж.

– Дай Первому поесть. Сам бы мог компанию составить, – кричала она в ответ.

А я ел. Знает психологиня, чем мужика привадить. Не только собой, но и вот такой картохой. Она знает…

– А он знает про тебя и твой роман с Черных? – спросил я напрямую.

Камилла посмотрела на меня с вызовом.

– Ты глава, но ты…

– Ты жена лучшего ремесленника, который вон с Рыцарем какие штуки важные делает. Но ты спишь с моим замом. От него из‑за этого ушла Блонда… Слишко вокруг твоего зада много важных людей, – говорил я жестко.

– Я Володю оставлять не собираюсь, – сказала она.

– Тогда скажи об этом Черному. А то он как пацан… Или сниму его с замов. А то в последнее время он не о том думает, – сказал я, посмотрел на пустую тарелку. – Картошка вкуснейшая. Но я больше к мужу твоему.

Владимир встретил меня у входа в главную мастерскую, бывшую когда‑то просторной гостинной, с таким видом, будто я опоздал на собственную свадьбу. Вытер руки о тряпку, посмотрел на оставшиеся на пальцах тёмные полосы и сунул тряпку в карман. На переносице у него сидели очки, одна дужка которых была замотана изолентой. Из‑за увеличительных стёкол глаза казались непривычно большими и сердитыми.

– Ну, наконец‑то, Первый. Я уж думал, опять сегодня не дойдёшь, потом пока поешь… – сказал он и тут же повернулся к верстаку, у которого стоял Рыцарь и что‑то выпиливал. – Димитрий, отложи. Ты мне сейчас всё удовольствие испортишь. Я сам покажу.

Рыцарь даже не сразу поднял голову. Встал боком к окну, зажав между коленями какую‑то деревянную деталь, и с таким упоением возился с ней, что на обращение отреагировал только после второго окрика. На нём был старый фартук поверх футболки, волосы стянуты сзади резинкой, а на щеке красовалась чёрная полоса. Вид у него был совершенно счастливый. Таким я его, пожалуй, ещё не видел – даже после удачных выходов.

– Да я только кромку сниму, Владеймир, – отозвался он, не выпуская инструмент из руки. – Здесь цепляться будет. Сам же потом ругаться станешь. Еще кто скажет, что я плохо делаю, а ты только один мастер.

– Я уже ругаюсь. Положи, кому сказал, – потребовал мастер, но в голосе у него не было настоящей злости.

Димитрий вздохнул, осторожно уложил деталь на тряпку и только тогда заметил меня как следует. Улыбнулся, кивнул, собираясь подняться, но я махнул ему рукой. Пусть сидит. Мне даже любопытно стало, чем можно настолько увлечь взрослого человека, который ещё недавно рубил молчунов и командовал людьми под угрозой смерти.

Рыцарь, если перед молчунами он терял свой облик и был словно бы зверь, то и рядом с верстаком, напильниками, молотками и топорами, другими инструментами, Димитрий преображался иначе. Становился особо замкнутым, философским, но при этом глаза у него парадоксальным образом горели, словно бы в этом молчании он находил радость.

Впрочем, как только они спелись с Владимиром на ниве изготовления холодного оружия, то и Рыцарь стал общительнее и с инструментом в руках.

– Смотри, Первый! Оружие будущего! – усмехнулся Владимир.

На столе лежали три арбалета. Первый я уже видел: грубоватый, тяжёлый, с отдельными деталями, явно сделанными с большим запасом. Второй выглядел аккуратнее, хотя тоже не просился на выставку.

А вот третий Владимир взял с такой осторожностью, что я невольно шагнул ближе. Над ложем у него помещался закрытый короб, сбоку находился рычаг, а деревянные поверхности уже успели потемнеть там, где их постоянно касались руками.