Пламя греха (ЛП), стр. 69
— Перестань вести себя как идиот!»
В небе поёт птица, я чувствую, как расправляются мои крылья. Закрываю глаза, глубоко вдыхаю ароматы родины и, не глядя, делаю пару шагов вперёд. Моя правая рука вытянута, и теперь ощущаю под пальцами гладкую ткань.
«Ты приедешь посмотреть мою виллу? Э-й, Ви, приедешь?»
Меня обволакивает жар ярости вместе с пронзительной болью, разрывающей грудь, и вот, ошеломлённая, я бросаюсь вперёд.
«— Ви, приедешь ко мне домой, правда?»
С закрытыми глазами, с подступающими слезами, я поднимаю руки и обнимаю Дамиано. Обезумевшая, с разбитым сердцем, я обнимаю его так крепко, как только могу. Срочность, необходимость, потребность. Его дыхание ласкает моё лицо, его подбородок прижимается к моей голове, его страх становится моим.
«А что, если ты влюбишься в другую?»
— Никогда больше не проси меня сделать что-то подобное, — шепчу я едва слышным голосом. — Никогда больше не проси меня положить конец твоей жизни, понял? Понял, Дамиано?! — Я перевожу дыхание, продолжая испытывать шок.
— У тебя не хватило смелости, — отрезает он.
Если бы я не подняла руки перед выстрелом, он был бы… И сейчас я была бы…
— Невозможно убить того, кого любишь. Нет, не получится, — шепчу я, и тут же разражаюсь слезами, но сама мысль о мире без него ужасает меня. Я прижимаюсь лбом к его груди, Дамиано обнимает меня, но я не перестаю дрожать, не перестаю бояться.
— Я был уверен, что ты выстрелишь, — шепчет он мне на ухо.
— Никогда.
— Ви…
«Невозможно убить того, кого любишь, а я люблю тебя, Дамиано, так сильно, что это причиняет боль, способную меня уничтожить».
Я прикасаюсь к его спине, дотягиваюсь до плеч, вдыхаю его аромат и хочу прижимать его так всегда. Крепко-крепко. Спокойно, с любовью, преданностью. Без лишних слов. Без воспоминаний.
— Ты не потревожил меня, приехав сюда, — признаюсь я шёпотом.
Его пальцы проникают в мои волосы, сжимают мне шею. Я провожу руками по его точёной шее, ласкаю щёку, затылок, волосы. И мне хочется признаться, что сходила с ума от тоски по нему, что закаты не являются закатами без него, как и рассветы, и море звучит по-другому, если он не рядом со мной. Но я молчу, погрузившись в его тёмные и безжалостные глаза, которые для меня всегда были источником любви.
— Я должен был убедиться, что с тобой всё в порядке, поэтому я здесь, — шепчет он.
— Ты вернулся только ради этого?
— Нет.
— А ради чего ещё?
Он смотрит на мои губы, потом ласкает их большим пальцем.
— Чтобы забрать тебя с собой. Твоё отсутствие на вилле «Никс» ощутимо. Сет скулит целыми днями.
— А хозяин?
Смотрю, как он сглатывает.
— Людовика, начинается война, и я хочу, чтобы ты была в безопасности, — меняет тему он.
— А хозяин? Ему тоже меня не хватает? — настаиваю я.
Я чувствую, как его руки сжимают меня ещё сильнее, и впервые на его лице вижу новую эмоцию: тревогу.
— Наверное, тебя ему не хватает, да, — отвечает он, стиснув зубы.
— Возможно или наверняка?
— Я не силён в таких вещах, Людовика. Возможно или наверняка — какая разница? Я здесь и отдал свою жизнь в твои руки, что ещё тебе нужно, чтобы понять?
Сердце у меня замирает, пока рисую пальцем очертания его лица. Дамиано прав, он отдал свою жизнь в мои руки, что ещё мне нужно, чтобы понять, что он меня любит? Разве слова — это всего лишь слова, в то время как дела остаются высеченными в камне? Нужно быть глупой, чтобы не понять этого.
— Извини, я...
— Я хочу, чтобы ты уехала со мной завтра.
Я шмыгаю носом, прижимая лоб к его груди.
— Дамиано…
— Я созвал Четвёрку, когда встреча закончится, хочу, чтобы ты собрала свои вещи и уехала со мной.
Быстрым взглядом ищу его глаза.
— Ты… Что ты сделал?!
Дамиано обхватывает ладонями моё лицо и большим пальцем ласкает мой подбородок.
— Если ты останешься здесь, я не смогу...
— Ты… ты созвал Четвёрку? — переспрашиваю неуверенно я. Такого не происходило уже очень много лет, задолго до появления Дона Розарио. — Что происходит?
Я отстраняюсь настолько, чтобы лучше видеть его лицо. Дамиано убирает свои объятия, и меня застаёт врасплох холодная дрожь.
«Видишь, что ты со мной делаешь? Ты согреваешь мне сердце, когда рядом».
— Я уверен, что-то замышляется.
Открываю рот для ответа, но тут же закрываю его. Я точно не тот человек, который может давать ему советы. Я всегда ненавидела эти братоубийственные войны; отцов, убивающих своих детей только ради власти или ради нескольких дополнительных площадок для торговли наркотиками. Семья — святое.
Пальцы Дамиано касаются моего лица, и я инстинктивно наклоняю голову, чтобы оказаться щекой на его ладони.
— Нельзя убить того, кого любишь, правда? — шепчет он, наклоняясь ближе.
— И что ты задумал? Издеваться надо мной всю вечность? Я верю своим словам.
— Значит, я должен предположить, что ты меня любишь. — Дамиано прижимает меня, обнимая одной рукой за талию, и я с абсолютной уверенностью знаю, что если мне когда-нибудь суждено умереть, я хочу сделать это именно так: рядом с ним.
— Если тебе нравится делать поспешные выводы, — улыбаюсь я.
— Больше похоже на признание, чем на поспешный вывод, не согласна?
— Меня захватило волнение момента, понимаешь, пистолет, выстрел, твоя жизнь в моих руках… Эти вещи оказывают определённое воздействие, понимаешь?
Дамиано смеётся, я смеюсь вслед за ним, и, боже, разве он не прекрасен, когда так смеётся?
— И потом, когда ты смеёшься, возможно, этот поспешный вывод даже превратится в уверенность, — добавляю я, снова становясь серьёзной.
— Я нечасто смеюсь.
— Именно.
— Мне же не нужно видеть, как ты смеёшься. Для меня не имеет значения, — говорит он, и вдруг мне хочется, чтобы мы оказались одни в комнате с морем за окном. — Для меня всё всегда одинаково. С тех пор как ты уехала десять лет назад, мне не нужны определённости, чтобы понимать вещи.
— Какие вещи?
Он кусает нижнюю губу, сглатывает.
— Ты не такая, как все остальные, — прямо отвечает он, поднимая подбородок.
— А какая я?
— Ты же знаешь, какая. Ты в курсе, кто ты. — Он отпускает меня, делает пару шагов назад, а затем, не говоря ни слова, поворачивается и присоединяется к Анджеле и Габриэлю, сидящим на каменной скамье в саду.
Ночь, окно распахнуто настежь, море внизу с грохотом бьётся о скалы, прохладный ветер развевает на мне шёлковый халат. В ожидании, с сигаретой в руке смотрю, как луна сияет в небе, словно бриллиант. Делаю затяжку и выпускаю белое облако дыма, вспоминая тот самый момент перед ужином, когда мой взгляд остановился на Дамиано. Сказать, что скучала по нему в это колюче-тягучее время, будет преуменьшением. Не было мгновения, когда мои мысли не устремлялись бы на Эриче, не было ни дня, когда не представляла его с какой-нибудь глупой девахой, готовой его удовлетворить. Но не было ни секунды, чтобы голос моей совести не подсказывал мне, что Дамиано испытывает точно такие же муки. Я держала его жизнь в своих руках, как драгоценный камень, который нужно оберегать, и теперь меня трясёт, когда вспоминаю дуло пистолета, приставленное к его сердцу.
Опираюсь одной рукой на подоконник, ветер уносит дым от тлеющей в ночи сигареты.
Мне не хочется спать. Я не могу обрести покой для сна.
Всё, чего я сейчас хочу, — оказаться за пределами этого особняка, за толстой дверью, где в своей постели спит он, пока я стою здесь, считаю звёзды и играю в «любит — не любит» с их светом. Я точно знаю, что сказала сегодня днём, так же как знаю, что поняла: ненависть, которую испытывала к Дамиано, была лишь тенью любви, столь бурной и сильной, что с ней было невозможно справиться, и теперь, когда примирилась с самой собой, единственное, чего хочу, — это каждый день доказывать Дамиано, что он для меня значит. Моё прошлое, моё настоящее и моё будущее, чего бы это ни стоило, даже если на блюдечке с серебром будет лежать моя жизнь.
