Пламя греха (ЛП), стр. 70
Не убивают того, кого любят…
Тушу сигарету в пепельнице, полной грудью вдыхаю воздух, наполненный ароматами, и поворачиваюсь, чтобы вернуться в постель, когда слышу, как на петлях скрипит дверь комнаты. Я замираю с застрявшим в горле дыханием, сжав кулаки, с приоткрытыми губами, когда вижу, как Дамиано входит и закрывает за собой дверь. Он не произносит ни слова, как и я. Мы смотрим друг на друга в полумраке, даже не дыша, пока я не вижу, как он делает шаг ко мне. Мне больше ничего не нужно. Я обегаю кровать и бегу ему навстречу, шелестя шёлком, поднимаю руки и обнимаю Дамиано за шею. Он молниеносно прижимает меня к себе, поднимает на руки, погружает лицо в мои волосы и прижимается губами к моей шее.
— Мне потребовалась целая вечность, чтобы найти эту чёртову спальню, — бормочет он.
Я заливаюсь смехом, крепко обнимаю его за плечи, а затем отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Одной рукой ласкаю его лицо, опьянённая красотой Дамиано.
— А охрана снаружи? Ты их всех убил?
— Конечно, нет, хотя очень хотелось.
Я обхватываю его лицо руками, провожу большими пальцами по линии бровей.
— Я скучала по тебе, — шепчу я.
Дамиано поднимает меня и несёт на кровать, опускает, нависая сверху.
— До меня дошли разные слухи, — мрачно бормочет он, впиваясь зубами мне в плечо. Я стону от боли и удовольствия, цепляясь за его крепкую спину.
— Слухи ложные.
Одной рукой он распахивает на мне халат, затем переходит к ночной рубашке.
— Херня. Я знаю, что ты была на пляже с неким Тристаном, парнем очень мёртвым. Не один раз.
Я смеюсь, запрокидываю голову назад, и он кусает меня за горло, при этом ясно даёт понять о своём желании между моих ног. Я вздыхаю, впиваясь пальцами в его упругую ягодицу.
— Ты ревнуешь? — шепчу на ухо, облизывая его шею.
Приподнимаю бёдра ему навстречу, но этого недостаточно, я хочу большего.
— Нет, Людовика, я собственник, когда дело касается тебя. — Дамиано встаёт, хватает меня за запястье и поднимает на ноги. — Ты чуть не свела меня с ума этой игрой, и Анджела за это заплатит. — Он прижимает меня к стене и без капли терпения снимает с меня халат и рвёт ночную рубашку. Я застываю.
— О, пожалуйста, я куплю тебе новую, хорошо?
— Ненавижу, когда ты так делаешь! Зачем рвать мою одежду? Просто сними её.
В ответ Дамиано с силой ударяет кулаком по стене.
— Твою мать, Людовика, я не трахал тебя больше двух недель. Какое мне дело до этой проклятой ночной рубашки?
— Мне не всё равно!
Хочу увернуться, но Дамиано хватает меня за руку и вновь прижимает к стене, в
нескольких сантиметрах от себя. Он ведёт пальцем по обрывкам ткани, которые я тщетно пытаюсь удержать одной рукой, и дёргает. Я остаюсь голой под его хищным взглядом.
И потом всё исчезает: сожаление об одежде, раздражение от его жестов. Остаётся лишь кипящая река, которая течёт по мне, словно лава, похожая на его глаза, которые пристально смотрят на меня и заставляют чувствовать себя прекрасной.
— Бля… — произносит он, стиснув зубы.
Дамиано с силой обхватывает мою грудь, затем зажимает подбородок и, затаив
дыхание, целует с таким увлечением и страстью, что у меня кружится голова. Он прижимает меня к стене. Решительно. Вдыхает мой запах, преследует мой язык, потом двумя пальцами касается меня между ног. Инстинктивно я выгибаю спину и стону ему в рот. Он питается моими вздохами, словно это изысканная пища, наслаждаясь моим же удовольствием.
— Кончи для меня, — шёпотом приказывает мне на губы, и я, словно пластилин в его руках, вспыхиваю огнём.
Никто никогда не прикасался ко мне так, как Дамиано. Никто никогда не целовал и
не обнимал меня так, как он. Говорят, в жизни человек испытывает две великие любви: первая — рождённая чистой химией, которая заставляет каждый вдох гореть желанием; вторая — рождённая зрелостью, корни которой уходят в осознанное чувство. Для меня так никогда не было. Дамиано всегда был моей первой большой любовью, рождённой от неотложной потребности обладать друг другом, но которая теперь превратилась в нечто более осознанное и глубокое, опирающееся на твёрдую скалу прочного чувства.
И вот, с уверенностью в своих чувствах к нему, что заперта в моей груди, глаза в глаза, я кончаю с силой, цепляясь за его сильные плечи. Бездумно. Без желания сопротивляться. Его, как и всегда.
Его губы жадно возвращаются к моим, он крепко прижимает меня к себе, словно я обладаю даром исчезнуть в любой момент, затем хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову назад. Его дыхание на моём лице, его сердце колотится под моей рукой.
— Поедем со мной завтра, — говорит он, в его словах слышится отчаяние. — Ты должна оставаться со мной, только я могу по-настоящему защитить тебя.
— Я поеду, Дамиано. Поеду.
— Даже если продолжаешь меня ненавидеть?
— Я тебя не ненавижу. Я тебя люблю.
Он долго смотрит на меня, внимательно разглядывая каждый сантиметр моего лица, а затем снова страстно целует.
И в его поцелуях, в его нетерпеливых прикосновениях я теряю себя. Я всегда теряла себя в нём, как ребёнок в лесу. Он мой одинокий волк, мой проводник во тьме, моё убежище во мраке.
Ненасытными руками расстёгиваю его рубашку, вытаскиваю её из брюк и бросаю на пол. Провожу пальцами по татуировкам, по тёмным венам на руках, очарованная его совершенством. Я целую ему грудь, кусаю руку, уверенно расстёгивая брюки. Я хочу в нём всё: радости и печали, любовь и ненависть, потому что для меня не может быть жизни без Дамиано Греко. Я просовываю руку ему в трусы, обхватываю член; Дамиано упирается одной рукой в стену, а затем я наклоняюсь.
— Ви… — зовёт он меня хриплым голосом, но я не слушаю.
Я спускаю пояс его трусов и, положив руки ему на бёдра, вбираю его эрекцию. Всю, насколько могу.
— Твою ма-ать… — слышу его.
Дамиано впивается пальцами в мои волосы, его жадные глаза настойчиво
пристально смотрят на меня, пока я двигаюсь вперёд-назад, пропуская член между губами и по языку. Такие ласки Дамиано никогда не хотел от меня, не знаю почему, и всё же это удовольствие, которое я не раз подарила бы ему, без колебаний.
— Ви, если продолжишь, то…
Я его не слушаю. Я перестала следовать его бессмысленным приказам. Хочу, чтобы он наслаждался моим ртом так же, как я наслаждалась его.
Я слышу, как он стонет и сжимает пальцы в моих волосах так, что мне почти больно, но в ответ я стараюсь принять его больше, глубже, с большей страстью, пока не чувствую, как Дамиано напрягается.
— Бл*дь! — выпаливает он ни с того ни с сего, отстраняясь. Остаюсь как идиотка и смотрю на него, а потом вытираю уголок рта и спокойно встаю. Поднимаю халат с пола, надеваю его.
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
— Одеваюсь.
— И зачем?
— Ну, видимо, ты не хочешь продолжать, и…
— О чём ты вообще говоришь?!
Дамиано хватает меня за руку и притягивает к себе.
— Ты отстранился.
— И ты пришла к выводу, что мне не понравилось, верно?
— Вероятно.
Он качает головой, одной рукой снимает мой халат и бросает его на ближайший диван. Дамиано поворачивается, толкая меня обратно к кровати.
— Ты и твои нелепые страхи. — Я оказываюсь на матрасе; он снимает штаны и возвращается ко мне. — Ты и твои глупые тревоги.
— Я не боюсь! — возмущаюсь я, но Дамиано не даёт мне времени сказать что-либо ещё. Он хватает меня за плечи и толкает вниз, сам спокойно садится сверху, занимая место между моими раздвинутыми ногами.
— Нет никого, подобного тебе, Ви, даже в моих мечтах не может быть никого, как ты. Сегодня ночью хочу хорошо тебя трахнуть. В тот день, когда захочу большего, я попрошу тебя, можешь быть уверена, — шепчет он, а затем входит в меня одним толчком, от которого у меня в животе и сердце вспыхивает огонь.
Глава 35
Дамиано
Держа чашечку кофе между двумя пальцами и прислонившись плечом к косяку дверного проёма, я наблюдаю, как рассвет озаряет небо Палермо. За всю свою жизнь, даже когда был всего лишь мальчишкой, я ни разу не испытывал страха. Сама моя природа, исток моей крови и клеток тела, всегда препятствовали этому, словно сам факт того, что я без вопросов принял мир, из которого я родом, позволил мне вырасти свободным от определенных эмоций. Я всегда считал, что страх — удел неудачников, но сейчас я стою с тяжёлым грузом на груди, смотрю на сад и не знаю, что делать. Что делать, когда начинаешь бояться завтрашнего дня?
