Пламя греха (ЛП), стр. 61
Он молчаливо ведёт машину по извилистым дорогам.
— Ты не любишь устрицы, — бормочет он после долгой паузы.
— Неважно.
— Нет, не неважно. — Делает паузу, убирая руку от моей. — Я сказал Анджеле, что ты не ешь, по крайней мере, у тебя не будет с этим проблем, ну же, Руссо.
Я напрягаюсь, сжимаю зубы.
— Я говорила не об этом, — произношу голосом, который звучит резче, чем следовало.
— Знаю.
— Тогда почему ты всегда всё портишь?
— Потому что мы уже не дети, и если вернуться…
— Что бы ты сделал, а?
Он не отвечает. Крепче сжимает пальцы на руле.
— Что бы ты сделал? — спрашиваю снова.
— Ничего.
— Скажи мне!
— Я бы не пошёл на ту вечеринку, понятно? — говорит он, а потом бросает на меня взгляд. — По крайней мере, на устрицы я бы тебя сводил на самом деле.
Я отвожу от него взгляд, зажимаю руки между бёдрами, скукоживаюсь. Возвращение к этим воспоминаниям всегда причиняет мне невыносимое мучение, но Дамиано не знает, насколько эта боль до сих пор заставляет меня страдать. Образ его с теми двумя я никогда не смогу выкинуть из головы. Всё, что я пережила после того момента, всегда пропускалось через это воспоминание, как через сеть с рыбой, с той разницей, что внутри оставались только отходы. Трупы.
У меня не было стабильных отношений после Дамиано. В мужчинах я всегда сначала видела худшее, а потом, возможно, хорошее. Никто никогда не был ему равен, никто не смотрел на меня так, как он, и никто не заставлял меня чувствовать себя так, как Дамиано, и эту истину я пронесу в себе всю оставшуюся жизнь.
— Ты меня сводил, — шепчу я после долгой паузы, имея в виду устрицы.
— Не так, как сводил бы сейчас.
— Ничего не изменилось, Дамиано. Ты это тоже знаешь.
— Угу, в реальности твой переезд — доказательство твоей ненависти ко мне, — шипит он.
Мой взгляд скользит по его профилю, отчётливо выступающему на фоне уличных огней.
— Всё не так.
— Именно так. Не ври мне, Людовика. Ты хоть представляешь, что для меня значит доверить тебя другому боссу?
— Дело не в доверии, — уточняю я.
— Так о чём, чёрт возьми, мы говорим? Объясни мне, потому что я явно не понимаю.
Делаю вдох, прежде чем ответить, но слова застревают в горле. О чём мы говорим? О любви, вот о чём. Проклятая, мучительная любовь.
Я не отвечаю, молчу, потому как что бы ни сказала, он не воспримет должным образом. Поэтому я поворачиваюсь к окну, кусаю язык, сдерживаю бесчисленные слёзы, которые мне надоело проливать.
И потом начинает звучать песня. Фортепиано, голос парня, поющего слова, настолько яркие, что у меня перехватывает дыхание и окончательно разбивается последний целый клочок моего сердца.
Когда ты лжёшь, я тебе верю.
Я знаю, их больше тысячи,
Тех вещей во мне, которые ты не могла терпеть.
Разговаривать с тобой — это всё равно, что пытаться
поймать ветер в свои объятья.
— Дамиано… — зову его. Но он не отвечает, продолжает вести машину, не глядя на меня.
Я стал всем, что ненавидел
И уверяю тебя, что сам тому не рад.
Скажи мне, заметила ли ты, что
Мы стали взрослее?
Даже если у меня будет по десять наручных часов
Я не наверстаю упущенные годы.
Извини, если я не вернусь!
Ты не представляешь, как мне жаль,
Что мы ссорились почём зря,
Но так и не смогли помириться.
В горле у меня застревает ком, я сжимаю пальцы на краю сиденья.
— Дамиано, — снова зову его, и он, спустя целую вечность, поворачивается ко мне, смотрит, сжав губы в жёсткую линию.
Я хотел тебя любой ценой,
Но мы были двумя противоположностями,
Как Северный и Южный полюса.
Быть вместе — это искусство решать проблемы,
Которых у меня нет, когда я один.
— Да.
— Почему все эти песни…
— Прости, — перебивает он меня.
— За что?
Он снова смотрит на дорогу, обгоняя другие машины. Мы уже давно едем по автостраде.
— До места осталось недалеко, — меняет он тему.
— За что ты извиняешься?
Забудь, что мы были знакомы!
Теперь уже поздно, даже если ты плачешь,
Бесполезно меня беспокоить
И отправлять мне по 100 сообщений,
На которые я не отвечу.
Я больше на это неспособен.
Я стал всем, что ненавидел
И уверяю тебя, что сам тому не рад.
— Я понял поздно.
Я сглатываю.
— Что ты понял?
Скажи мне, заметила ли ты, что
Мы стали взрослее?
Даже если у меня будет по десять наручных часов
Я не наверстаю упущенные годы.
Извини, если я не вернусь!
Ты не представляешь, как мне жаль,
Что мы ссорились почём зря,
Но так и не смогли помириться.
— Без тебя мне было дерьмово, Людовика. Я пачкал руки, чтобы забыть тебя. Твоё отсутствие отравило мне душу. И что я получил взамен? Только ненависть.
— Что ты несёшь?..
— Как, бл*дь, ты вообще могла подумать, что я тебе изменяю?! — Он повышает голос, а я чувствую себя потерянной в море пустоты.
— Я видела, как ты трахался! — кричу в ответ.
— Боже… — шипит он. — Ты не подумала, что, может, это было просто развлечение? Почему ты усомнилась во мне? Почему ты до сих пор мне не веришь? Почему, бл*дь, ты мне не сказала?!
— Потому что ты уничтожил меня! — кричу в ответ. — Ты разбил моё сердце, разбил его на тысячу осколков, чтобы тут же сожрать. Я любила тебя настоящей любовью, это был не секс! Это был не простой перепихон! Я отдала тебе всё! Тело и душу! — Я делаю вдох, снова плача, проклятье. — Я отдала тебе всё, что у меня было, и я бы разделила с тобой всю свою жизнь, попроси ты. И нет, Дамиано, к сожалению, я не просто ненавижу тебя. Будь это так, всё было бы намного проще. — Я заканчиваю говорить, мой голос искажён слезами и эмоциями. Усталая, измученная. Я просто хочу выбросить все воспоминания в мусорку и начать всё сначала из-под обломков. Начать снова ходить. Дышать. Жить. Начать любить.
— И хочешь знать, почему я тебе ничего не сказала? — Я смотрю на его профиль: руки крепко сжимают руль, адамово яблоко несколько раз поднимается и опускается. — Я тебе ничего не сказала, потому что после того вечера я больше не доверяла тебе. Ты стал таким же, как все остальные — чудовищем, зверем. Какой смысл рассказывать такому человеку о ещё одном кошмаре?
— Я никогда не был чудовищем.
— Ты уверен? — бросаю ему вызов.
— Конечно, Людовика! — кричит он. — Я бы не отвернулся! Сам факт, что ты сомневаешься даже в этом и хочешь уехать в Палермо…
— Я не сомневаюсь! Я просто хочу свободы!
— Чушь! Ты хочешь избавиться от меня!
— Это не так!
— Ты говоришь о лжи и о том, что осталось несказанным. Ты жалуешься, а потом сама первая так поступаешь.
Я в шоке.
— Я тебе не вру…
— Правда? Не верю тебе, — шипит он, резко останавливаясь на светофоре и поворачиваясь ко мне. В груди вспыхивает ярость.
— Ты говоришь о лжи и недосказанном? — выплёвываю ответ. — Ты, кто уничтожил меня, словно я муха, никто! Что ты думал, а? Что я упаду к твоим ногам, не пошевелив и пальцем? Что ж, мой дорогой, я больше не та маленькая девочка, какой была раньше. Я женщина! Женщина, которую ты без колебаний ранил и унизил! Женщина, которую ты бросил на обочине дороги, не оглядываясь, притворяясь грёбаным человеком чести! Ты поставил меня в один ряд со своими шлюхами! — Я толкаю его. — Ты должен бороться, чтобы вернуть меня! Должен ползти к моим ногам, чтобы вернуть моё полное доверие! Несколько песенок — недостаточно, чертовой прогулки на яхте — недостаточно, или баснословного банковского счёта! Мне плевать, кто ты и что у тебя есть, но прежде всего мне плевать на твоё имя! — Я яростно смотрю на него. — Моё достоинство важнее тебя, и если тебя не устраивает, то мне больше нечего тебе сказать. Убей меня, если хочешь, — заключаю я.
