Пламя греха (ЛП), стр. 50

— Для чего?

— Учиться, Людовика, узнать, что значит быть боссом на двенадцати сантиметровых каблуках.

— А, если я не соглашусь?

Она замолкает, приподняв бровь.

— Если не согласишься, это будет означать, что я ошиблась в своём доверии.

— Ты мне не доверяешь.

— Возможно, но тебе стоит это сделать, и, между прочим, твой мужчина меня не интересует; мой муж и так требует внимания. Даже если бы и захотела, у меня нет времени. Увидимся позже, — сказала она, оставляя меня в одиночестве.

Глава 25

Людовика

Три дня — столько времени мы провели в Палермо. Три дня долгих встреч, молчаливых обедов, поездок на машине, ужины в одиночестве в комнате, обставленной слишком барочно на мой вкус. Три дня, в течение которых мы с Дамиано едва смотрели друг на друга, едва касались друг друга. Его плавание в бассейне, мои кулаки, пока подсматривала за ним из окна спальни, далёкий смех, шутки между ним и другими парнями, а потом она. Донна Анджела лежала на шезлонге и наблюдала за ним из-под широкополой шляпы. Все мои мысли, словно могучим ветром захлестнуло прошлое, царапая когтями ревности и яда. Мои ночные крики, мои слишком пустые руки, желание, чтобы он причинял мне боль каждую секунду.

Мы так сильно любили друг друга, мы двое. Безумные, опьянённые безграничной страстью, мы пошли против всего, но вскоре оказались ни с чем, и из любовников превратились в убийц собственных чувств. Радиоактивная сажа.

И теперь, пока сижу в машине с Дамиано за рулём, я глотаю слова, которые хочу ему сказать, осколки стекла вонзаются в мою плоть, в сердце, но это неважно. Мы — ненависть, мы — боль, мы — месть. Бессмысленно думать о том, что нас связывало. Бессмысленно вспоминать, что было между нами на Фавиньяне. Я смотрю в окно, вдали простирается море, проплывающий мимо ландшафт пятнами покрывает трава, и в горле начинает расти ком.

Мне вспоминаются слова, которые тогда выплюнула ему в лицо, а затем его широко раскрытые глаза, его крик, руки, которые не переставали хватать меня, пока я пыталась убежать. И сразу после: мучительная боль, разбившая мне сердце, его остекленевший взгляд, невнятные извинения. Любовь, рассыпанная как конфетти в безлунную ночь.

Я обнимаю себя, сдерживаю слёзы и сосредотачиваюсь на песне, которая звучит из динамиков. Love is a Bitch от Two Feet, — это название я читаю на дисплее приборной панели. Я стискиваю зубы, и пока машина скользит по асфальту, понимаю, что каждая песня, которую Дамиано слушал, не случайна. Каждая из них имеет чертовски большой смысл, и это меня чрезвычайно раздражает. Словно он потерял способность говорить и полагается на музыку, чтобы передать мне свои сообщения. И эта композиция горячая, медленная, чувственная, как его руки, которые меня трогали, или его язык, который меня лизал.

Снимаю очки и упираюсь затылком в подголовник. Не хочу придавать словам песни никакого значения, но это почти невыполнимая задача. Я вижу, как Дамиано снова меня целует, чувствую его объятия, и ту пылающую страсть, которая захлестнула меня, когда я позволила ему войти в меня.

«Я обещала, я обещала себе, что не вернусь к старым привычкам. Потому что разбитое сердце — это безумие, а любовь — это чушь».

Сжимаю ноги, по щеке катится слеза. Я дрожу.

«Я стараюсь, я стараюсь не забыть свои слова. Потому что, когда я рядом с тобой, я постоянно меняю своё мнение».

Я делаю глубокий вдох, снова надеваю очки, пытаясь найти в себе силы не закричать. Расслабиться невозможно, смотреть на него становится такой непреодолимой необходимостью, что почти разрывает сердце. И вот я поворачиваюсь, внимательно рассматриваю его профиль, опускаю взгляд на губы, руки, раздвинутые ноги, и чувствую, будто скатываюсь в бездонную пропасть, но, падая, единственное слово, которое выкрикиваю с яростью, — его имя. Дамиано.

Мой дьявол-мучитель.

Мой личный ад.

Я отрываю взгляд от его фигуры, заставляю себя сохранять иррациональное спокойствие и снова смотрю в окно. Море, деревья, я и он, убегающие, как размытое пятно. Разделённые. Одинокие. Утопающие в собственной боли.

— Тебе бы поспать, — говорит он. Пальцы его правой руки касаются моего голого бедра. Я не отвечаю. — Путь не близкий.

Смотрю на его палец на моём бедре и сдерживаю желание взять руку Дамиано и засунуть под мою короткую юбку. Я стискиваю зубы, беру пачку его сигарет, закуриваю одну, лишь бы отвлечься и не думать о том, чего хочу. Дым заполняет машину, я открываю окно, и морской воздух треплет мои волосы.

— В машине не курить, — слышу его слова.

— Поздно, — перебиваю я, делая очередную затяжку.

— Ни хера не поздно, — шипит он.

Я чувствую, как машина замедляет ход, и через несколько метров мы резко останавливаемся на площадке для отдыха. Я остаюсь сидеть, а Дамиано в бешенстве выскакивает из салона, открывает мою дверь и смотрит на меня сверху вниз.

— Выходи, — приказывает он.

— Мне удобно и здесь.

— Я сказал, выходи!

Я лениво наблюдаю за ним, осознавая, насколько эти дни меня изменили. Бросить ему вызов больше не является вопросом принципа. Это неизбежность, определяемая последствиями. Дамиано вверг меня в ад, состоящий из недостатков, одиночества и потребностей, выкрикиваемых ночью. Чего он ожидал от меня? Я облекла свои потребности в доспехи, размахиваю мечом своей дерзости, чтобы победить пустоту, оставленную им, чтобы спастись от проклятия его поцелуев.

Я выставляю одну ногу из салона, затем другую, и с несвойственной мне медлительностью поднимаюсь, глядя ему в глаза. Делаю ещё одну затяжку, а затем выдыхаю дым Дамиано в лицо.

— Теперь господин доволен? — дразню я, и у него меняется выражение лица.

— Для тебя это всё игра, да? Ты даже не понимаешь, где, твою мать, вынудила меня остановиться, верно?

Ленивая улыбка приподнимает уголки моих губ.

— А что насчёт тебя? Каждый раз, когда видишь её, ты ведёшь себя как мудак!

Из одной из двух машин сопровождения выходят двое мужчин и осторожно подходят. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на них, с сигаретой в руках и с тошнотой в желудке, и не знаю, что с моим лицом, но как только они меня видят, мужчины замирают на месте и опускают головы.

— Мудак? О чём ты, чёрт возьми, говоришь, Людовика? — восклицает Дамиано.

— Не притворяйся дураком, ты каждый раз оскорбляешь мой интеллект, — отмахиваюсь я, слегка толкая его.

— Ты заблуждаешься.

— Да, как в тот день.

— Какой день?!

Я поворачиваюсь и оглядываю его с ног до головы.

— Ты её трахал? Давай, говори, у тебя на лице написано, — требую я, и он приходит в слепую ярость.

Дамиано приближается за пару шагов, выхватывает сигарету из моих пальцев и бросает её на землю.

— Садись в машину, вместо того чтобы нести эту чушь! — Он тянется к моей руке, но я вовремя вырываюсь.

— Признайся, чего тебе это стоит, а?

— Заткнись, Людовика!

— Тебе понравилось? Она заставила тебя наслаждаться? У Анджелы классная задница, правда?

Он снова пытается схватить меня, но я снова вырываюсь.

— Ты достала с этой историей. Садись в грёбаную машину, сейчас же!

— Она тебе отсосала? Мне ты не позволил, может, потому, что я недостаточно хороша для тебя, да? — Выплёвываю ему в лицо и понимаю, что плачу.

— Людовика, ты реально меня бесишь.

— О! Какая неожиданность. Ты всегда на меня злишься! — шучу я, но Дамиано не нравится шутка.

Он хватает меня и тянет к себе. Я кричу, пытаюсь вырваться и бью его по голени, но он сильнее. В итоге я оказываюсь спиной у него на груди, его руки обнимают меня за талию. Он поднимает меня, словно я невесома, и в мгновение ока я уже сижу в машине с пристёгнутым ремнём безопасности. Дамиано садится за руль, заводит двигатель, но передачу не включает. Несколько секунд он смотрит в лобовое стекло, крепко держась за руль, и впервые с тех пор, как я вернулась, осознаю, что больше его не боюсь.