Тот, кто дёргает за все нити (СИ), стр. 28

На четвёртый день, для меня настало самое сложное, это когда Георгиос стал учить подходить меня к рыбе, тренируясь не на меч-рыбе по понятным причинам, а на дельфинах или просто косяках рыб, при этом он показывал мне как идти против солнца, чтобы нас было меньше заметно, как не хлопать вёслами по воде, как использовать течение, если нельзя было шуметь вёслами, а когда вообще лучше было перестать двигаться и вообще замереть на месте. Для меня эта была самая сложная часть обучения, даже пятый день не был таким сложным, когда я стоя с гарпунов в руках, наводил лодку со стариком на вёслах на нашу тренировочную цель, чаше всего беззаботно плескающихся дельфинов.

С положением в пространстве у меня было всё хорошо, так что этот урок получился лучше, чем с подходом, поэтому, когда старик на шестой день сказал, что можно будет попробовать поискать крупную рыбу, я попросил его повторить урок с подходом к рыбе, чтобы это было незаметно, он поднял брови, но не стал отказывать и мы весь шестой день провели в повторах и тренировках, как незаметно подходить к рыбе.

К концу недели, проведя столь много времени вместе, притом, что я максимально выжимал из себя всё, чтобы научиться и запомнить уроки старика, изменилось и его отношение ко мне. Он уже вечером, перед сном, спокойно рассказывал мне о частых ошибках рыбаков, на чём больше всего гибли, про погоду, когда не стоит даже выходить в море, в общем я впитывал в себя все знания, которыми он щедро со мной делился, понимая, что больше не получу их ни от кого, поскольку найти второго такого же мастера, будет почти нереально, так что я пользовался доступом к этому источнику рыбацкого опыта во всю, и не скрывал своего интереса к промыслу крупной рыбы. Он, конечно, нужен был мне не для роскошной жизни, как думал сам старик Георгиос, а чтобы избавиться от обязанностей по ловле обычной рыбы для двух семей, но в любом случае это было интересно и познавательно.

На седьмой день, старик известил меня, что мы не уйдём отсюда до тех пор, пока не добудем хоть какой-нибудь трофей, и по тому, как он это сказал, я понял, что за эти дни он и сам загорелся не меньше моего, хотя вида старательно не подавал. Мы вышли ещё до рассвета, когда вода была гладкой и без малейшего волнения, и старик сразу направил лодку туда, где течение было сильнее и даже мне был виден плеск мелкой рыбы и кричащих над ними чаек, которые раз за разом падали вниз, унося вверх по небольшой рыбёшке.

— Ждём, — перекрестился Георгиос на православный манер, и я кинул, застывая, словно статуя.

Ждать пришлось долго, за это время солнце поднялось, успело согреть нам спины, вода из чёрной стала зелёной, а мы всё сидели, почти не двигаясь. Старик рядом со мной тоже молчал, только изредка поправлял вёслами положение лодки, чтобы мы не разворачивались бортом к течению, и я видел по его лицу, что он не столько ждёт, сколько всматривается в воду.

Ближе к полудню, когда желудок стал уже урчать, требуя еды, я первым заметил, как чайки вдруг разом загомонили и потом пошли почти все вниз, одна за другой. Я тронул старика за плечо и молча показал рукой на место, и он, глянув, коротко кивнул и без единого слова взялся за вёсла, ведя лодку против солнца, не хлопая вёслами о воду, и подрабатывая на течении, чтобы нас несло к тому месту без большого усилия с его стороны.

Когда мы подошли ближе к месту, я увидел, что вода там и правда кипит от мелкой рыбы, а среди этого кипения то и дело показывается что-то тёмное и большое, лениво разрезающее поверхность. Не меч-рыба, а скорее всего тунец, причём не сильно крупный, вышедший к поверхности после того, как нагнал добычу, и теперь спокойно и неторопливо поедал выгнанную наверх рыбу. Я почувствовал, как у меня от азарта, забилось сердце, странно, но только золото приносило мне раньше нечто подобное, а тут простая рыбалка, так на меня подействовала.

Я поднялся в лодке медленно, стараясь не качнуть её лишний раз, взял гарпун, быстрым взглядом проверил, как уложен линь, затем натянул на левую руку кожаную перчатку без пальцев и развернул нож на поясе рукоятью вперёд, чтобы он был под рукой, если всё пойдёт не так. Затем чуть слышно, одними губами, направлял старика, куда довернуть, где поднять вёсла, и он всё делал это чётко и аккуратно, подведя меня на расстояние броска, правда чуть большее, чем учил меня Георгиос.

Тунец шёл шагах в пяти, чуть впереди и наискось, и я знал, что старик велел бы мне подойти ещё ближе, чтобы бить наверняка, но я видел, что рыба вот-вот уйдёт на глубину, и второго такого удачного подхода может у меня уже не и быть, так что ждать, пока станет поздно, я не стал.

Собравшись, я упёрся ногами крепче в лодку и с разворотом тела бросил гарпун по ходу движения рыбы и наконечник вошёл ей в спину сразу за плавником, ровно в то место, в какое я и целил, беря упреждение. Вода передо мной тут же взорвалась, линь с шипением мгновенно побежал через мою ладонь, обжигая кожу даже сквозь перчатку, и я стравливал его, глядя только на верёвку, а когда кольца почти вышли, бросил вслед рыбе бурдюк, и тот запрыгал по воде, ныряя и выскакивая, уходя за рыбой в сторону.

Облегчённо выдохнув, что всё прошло, как на тренировке, я повернулся к старику, который видя мой направленный на него взгляд, сосредоточенно кивнул, показывая, чтобы я не потерял в волнах бурдюк, а следом за ним и саму рыбу.

Дальше начались те самые часы ожидания, о которых старик говорил, поскольку тунец таскал бурдюк по всему устью, нырял, дёргал, снова выходил наверх, а мы шли за ним. В один из моментов, когда бурдюк остановился, я подцепил линь гарпуном и взял конец в руки, сразу ощутив мощь и чудовищную силу рыбы, на другом её конце, так что всё остальное время, я то стравливал линь, когда он рвался вниз, то выбирал, когда рыба уставала, и так делал до тех пор, пока руки не загудели от борьбы с такой сильной рыбой. Старик Георгиос всё это время сидел на вёслах, правил сам и не помогал мне с линем, только следил, чтобы я не намотал его на руку и не подставил под него ногу, но здесь я был и сам сверх аккуратен, поскольку уже на слабеющих от напряжения руках понимал, чем всё закончится, если меня утащит верёвкой под воду.

Чтобы устать самим, нам понадобилось два часа, а на то, чтобы устала рыба, два с половиной, так что когда мы наконец подтащили тунца к борту, выбившегося из сил, лежащего на боку и водящего жабрами, у меня не осталось даже сил, чтобы поднять второй гарпун и я показал Георгиосу, что не могу поднять вверх даже руку. Он кивнул, сложил вёсла и взяв гарпун, добил его сам и потом мы вдвоём, кряхтя и черпая бортом лодки воду, втащили наконец тушу в лодку. Тунец лёг прямо между нами, тёмно-синий по спине, серебряный по брюху, и был он совсем не таким большим, что обычно вешали на крюк на галатском рынке, там висели туши вдвое крупнее, и я с ужасом подумал, что если я устал так от этого рыбы, что будет, если попадётся что-то более крупное?

Я сел на мокрое дно лодки и безвольно опёрся о борт, поскольку ни на что другое сил больше не оставалось. Старик тем временем смотрел то на рыбу, то на меня.

— Ну её, эту наложницу, — тяжело дыша, неожиданно признался я ему, — я лучше буду кефаль ловить.

Он ещё раз оглядел тунца, прикинул на глаз и сказал, что этот на килограмм семьдесят вытянет точно, так что можно будет смело посылать в деревню за телегой, и сразу, пока он не испортился. Я безвольно кивнул, и он с усмешкой сел на вёсла.

— И это Инико, ещё не меч-рыба, — со спокойной улыбкой заметил мне он, — она ещё сильнее.

— Я уже понял, дядюшка Георгиос, — жалобно вздохнул я, вызвав у него ещё большую улыбку на лице, — знаете, я ещё подумаю, чтобы заниматься таким промыслом.

— И то ладно, — хмыкнул он, явно довольный больше не добычей, а моим решением, и дальше уже сам занимался рыбой, её доставкой в деревню, обескровливанием и торгом со старостой, который увидев, что мой учитель, его соотечественник, пригласил его в дом и торговались они уже с ним там, пока рыбу разделывали и растаскивали мясо по всей деревне.