Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 9

— Теперь высевки. Гора у стены выросла мне по плечо за один день, а завтра будет две горы. Скотники брать не спешат, и я их понимаю. Кто им доказал, что с высевок скотина жиреет? Никто. Слово моё против их привычки, а привычка у мужика крепче железа.

— Так куда ж их? — Пахом нахмурился. — В реку не выкинешь, грех. Свиньям раздать задаром?

— Задаром у нас ничего не ходит. — Тимка качнул головой. — Сделаем так. Серебро у нас оборотное есть, задатки купеческие лежат. Берём часть и скупаем по дворам подсвинков, бычков тоже можно. Ставим свой скотный двор и кормим высевками, своих, на виду у всей округи. К осени наш подсвинок встанет против соседского, как боров против кошки, и доказывать больше ничего не придётся. Скотники сами приедут за высевками и в очередь встанут, как купцы за мукой. А мясо к осени Синдикат заберёт всё, у нас по росписи и бойни, и копчение.

Стало тихо. Дед смотрел на Тимку поверх огарка, с удивлением.

— Пекарь, — сказал он наконец. — Ты определись. Ты пекарь, мельник или свинарь?

— Я, дед, тот, кем отец мой меня учил быть. Хозяин дела. А у хозяина ничего не пропадает. Мельница каждый день сыплет высевки, и они у нас либо сгниют, либо мясом вырастут. Это те же жернова, только хрюкают.

Лукерья прыснула. Дед крякнул, подумал и развёл руками, что означало у него полную капитуляцию.

— Только вот что, Тимофей. — Пахом поскрёб бороду, и лицо у него стало осторожное. — Скотный двор, амбар твой на бугре. Это ж всё строения. А земля-то под ними чья? Деревня наша на колычевской земле сидит, спокон веку. Огород, изба, это наше, тягловое. А новый двор поставить, да ещё торговый… Тут, брат, спросить могут. И спросят, по нынешним-то делам, сам знаешь кто.

Вот он, настоящий вопрос вечера, и Тимка был рад, что его задал Пахом.

— Верно говоришь, Пахом Ерофеич. И потому завтра, как купцов отпустим, поедешь ты не за холстом, а в уезд, в управу, к писарю. Спросишь честь по чести, каков порядок найма земли под строение, что платится и кому, и какая бумага на то пишется. Деньги на бумагу дам. Воевать мы, может, и воюем, а бумага у нас будет чистая, чище ихней. Сашка так всегда делал. Когда на тебя идут с кривдой, твоя правда должна быть писана и припечатана.

— А коли Колычев землю не даст? — тихо спросил Данила.

— А это уже не Колычеву решать одному. — Тимка усмехнулся краем рта. — Он под Синдикатом, Данила. Он сам подписался, что синдикатскому делу на его земле быть. Вот и поглядим, чья бумага старше… Всё, мужики. По четырём местам прошли, теперь спать. Завтра у нас день длинный.

Расходились в темноте. Дед задержался на крыльце, поглядел на звёзды, на тёмную мельницу у воды, и сказал негромко, не то Тимке, не то себе.

— Двадцать лет изба моя стояла, как погост. А нынче гляди-ка. Совет у нас. Артель у нас. Свиньи, прости господи, у нас… — Он помолчал. — Шебутной ты, пекарь. В отца своего, видать.

— В него, — сказал Тимка. — Весь в него.

Глава 5

В уезд Фрол Акимович приехал по делам, которых никто не отменял.

Война войной, а торг торгом. Их обоз в мучном ряду ждали три лавки, у маслобойщика висел должок с зимы, а кожевник Гаврила второй месяц вилял с платой за помол. Фрол делал дела, как делал их всегда, — быстро, цепко, и без лишних слов. Кожевника он прижал к стенке за четверть часа, вытряс долг с довеском за просрочку и даже получил удовольствие, потому что хоть что-то в этом мире шло, как положено.

А потом он привёз муку в ряды, и удовольствие кончилось.

— Ты, Фрол Акимыч, не серчай, — лавочник Прохор мял шапку и глядел виновато, — только я нынче полный воз не возьму. Половину возьму. Ты ж слыхал, поди, чего деется. Белая мука объявилась, замошинская. Народ гудит, купцы туда, как на пожар, скачут. Силантий вчера воротился — хвастал на весь ряд, при мне горсть показывал. Через шёлк, говорит, сеяна, свет насквозь идёт… Моя-то торговля какая: пока про белую гудят, серую придержат брать, ждать будут. Ты бы скинул немного с пуда, а? По-соседски?

— По-соседски я тебе в прошлый неурожай отсрочку давал, — сказал Фрол. — Скинуть. Ишь.

Торговались они долго, со вкусом, и Фрол своё отжал почти всё, уступив четверть, потому что торговаться он умел лучше Прохора вдвое. Только радости в этом не было никакой. По всему ряду, у каждой лавки, он слышал про замошинскую — и берут же, аж дерутся! Толстый Силантий в дальнем конце ряда рассказывал кружку слушателей, какой он по счёту в записи, и врал, судя по роже, безбожно. А на Фрола оборачивались. Уважительно оборачивались, вот что было тошнее всего.

— Везучие вы, Колычевы, — позавидовал вслух старшина ряда, провожая его к возу. — Этакое чудо, да на вашей земле уродилось. Теперь, чай, озолотитесь всем родом?

— Наша земля, — согласился Фрол, улыбаясь ровно настолько, насколько требовалось. — Наше и чудо.

И поехал из рядов шагом, с прямой спиной, чувствуя, как под улыбкой застывает знакомая белая известь.

Хаять муку было нельзя, в том и капкан. Скажи он хоть слово — мука, мол, так себе, и дело тёмное, — слово это ударит не по щенку. Мука родилась на колычевской земле, на колычевской воде, и для всего уезда она чудо колычевское. Охаешь её — охаешь своё, а если завтра, Бог даст, дело перейдёт в правильные руки, то и товар свой будущий охаешь. Выходило, что Фролу Акимовичу полагалось ездить по рядам, слушать, как чужой пацан гремит на его земле, и кивать с гордым лицом. Кивать — и считать про себя убытки, потому что серая мука уже помягчела в цене, и это было только начало.

За уездной заставой он отпустил поводья и дал себе подумать зло, по-настоящему, как не позволял при людях.

Больше всего, если по-честному, он злился не на щенка, а на батюшку.

Кто его тянул в это дело? Сидели же, жили. Три мельницы есть, помол со всей волости, торг ровный, как хорошая дорога. Нет, поехал на Совет, послушал рыжего краснобая и подписал лист при пятнадцати родах. А подписал — так исполняй, это первое торговое правило, Фрол его выучил раньше грамоты. Взялся — вези. Не хочешь везти — не подписывай. Батюшка же сделал то, чего Фрол не простил бы ни одному купцу в уезде. Он подписал — и тут же, за своим столом, упёрся. Мельницы ломать не дам, жернова тесать не дам, а чтоб совсем смешно вышло, кинул посланнику дедову рухлядь. На, пробуй сказал, при сыновьях, с усмешечкой. Они со Степаном тогда, грех не признать, повеселились от души — да только они смеялись за компанию, а начал-то батюшка. Батюшка эту кашу заварил. А расхлёбывать теперь, выходит, Фролу, потому что батюшке про нынешний позор и сказать нельзя. Скажешь — вскроется всё, от первого разговора при весах до очереди с кошелём.

Про сам позор он старался не думать и всё равно думал.

Не про слова даже. Слова — пыль, он их наглотался за жизнь на любом торгу. Про то, как пацан пошёл на Кузьму и как Кузьма, который на спор подковы гнёт, сделал шаг назад. Такое не сыграешь. Фрол в людях ошибался редко и теперь честно записал в голове, что этот парень — опасен. С ножа кормленный оказалось не застольной байкой.

Стало быть, считаем заново, сказал он себе, и счёты в голове защёлкали.

Силой — нельзя. Вычёркиваем, и не потому даже, что при щенке железо вяземской выучки. Колычевы не тати лесные, роду триста лет, на роду ни одного разбоя, и пачкать род Фрол не собирался. Зерно перекрыть — поздно и глупо, потому что серебро живое по дворам звенит, мужики к нему дорогу протоптали, и кто теперь встанет на той дороге с запретом, тот для всей волости сволочь и душегуб. Это имя потом с рода не отмоешь. Купцов отвадить — чем? Словами против муки, которая сама за себя говорит? Смешно. Купец верит горсти и цене.

Выходило по всем строкам одно и то же. Открыто играть нельзя нигде: всюду либо убыток, либо позор рода, либо то и другое разом. А играть надо, потому что с каждым днём пацан врастает в землю глубже — амбар, слышно, рубит, зерно скупает, купцов в запись ставит. Ещё месяц, и его оттуда никаким словом не выковырнешь. И будет сидеть на колычевской земле чужое дело, богатое, громкое, и вся волость станет глядеть на него, а не на колычевский двор.