Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 8
— Кто раньше выехал, ты воронам расскажи! Я раньше приехал!..
Тимка дал им поораться — Сашка учил, что когда покупатели лаются за твой товар между собой, в торг не лезь, торг уже сделан, — и вышел вперёд только тогда, когда дошло до купеческих грудок.
— Тихо, гости дорогие. — Он поднял руку, и двор примолк. — Муки хватит всем. Но не сегодня. Сегодня готовой — сорок пудов, и из них двадцать не продаются вовсе. Будем молоть ещё и отдавать по готовности.
— Это как — не продаются⁈ — задохнулся толстяк. — Я с деньгами приехал! С живыми!
— А это, гость дорогой, доля Синдиката. — Тимка сказал это громко, на весь двор, потому что говорил всем, и очереди тоже. — Мы дело ведём под синдикатским листом, и Синдикат берёт своё первым. Из столицы за нашей мукой уже идёт казённый обоз. Придёт — а у меня для него пусто? Это мне не перед вами краснеть, это мне перед державой отвечать. Так что запоминайте порядок, он теперь всегда такой будет: Синдикату — первая доля. Остальное — вам, по очереди и по записи. Сейчас достану лист и запишу кто, откуда, сколько берёт и когда ему к нам за товаром.
И вот тут случилось то, ради чего Тимка это затеял. Слово «запись» ударило по купцам сильнее любой цены, потому что товар, к которому очередь на бумаге, дорожает в купеческой голове сам собой, без торга. Толстяк Силантий, минуту назад оравший про живые деньги, уже тянул шею через плечо сухого — поглядеть, каким по счёту тот записался, — и требовал вписать его на завтра, и задаток совал, не спрашивая цены.
— Цена-то какая хоть? — опомнился он, когда Тимка уже скрипел писалом.
— Вчетверо против простой, — сказал Тимка. — Как вчера была, так и завтра будет. У нас цена не пляшет.
— Эва как. Молодец, уважаю. Но всё равно грабёж, — привычно сказал Силантий и отсчитал задаток.
К вечеру у Тимки в сенях стоял ларец с задатками от пятерых купцов, а очередь возов рассосалась только к сумеркам. Тимка стоял посреди двора, глядел на чувалы с мукой под навесом, на гору высевок у стены, которая за день выросла ему по плечо и которую не взял никто, — и понимал, что завтра утром всё начнётся сызнова, только гуще.
Тесно. Со всех сторон тесно получалось. В клети тесно муке, в мешках тесно, в очереди тесно, высевкам тесно. Отец называл такое проблемами роста.
Думал он об этом весь день, урывками, между купцами и записью, а теперь двор опустел, и мысли можно было доложить до конца.
Сашка в такие дни гонял его одним вопросом. Когда в цеху запара и всё валится, не бегай быстрее, говорил он, а встань и найди, где течёт. Течёт всегда в двух-трёх местах, остальное брызги. Тимка встал у горы высевок и начал искать, где течёт у него.
С крышей было проще всего, тут и думать нечего. Мука ночует по сеням, а белой муке сырость смерть, стало быть, надо амбар, и ставить его на сухом бугре у дороги. Он ещё утром приметил, как там возам удобно разворачиваться. С тарой и мерой тоже ясно, день сам ткнул носом. Мешок при всех лопнул, купчина со своим мешком-телёнком полдня кровь пил, и выходило, что без единого мешка и клеймёных гирь торговля у них не торговля, а балаган. Труднее было с людьми. Рубить амбар и шить мешки даром никто не обязан, а за плату деревенские пойдут со скрипом, потому что брать деньги с соседей тут считалось стыдным. Тимка покрутил это так и сяк и нашёл слово, за которым стыд не живёт. Служба. Мужик за работу на соседа краснеет, а за службу державе спину держит прямо.
А дольше всего он простоял над высевками.
Гора выросла за день ему по плечо, и завтра вырастет вторая, но скотники брать её не спешили, сколько ни расписывай им привесы. Тимка их понимал. Он сам бы на их месте не поверил, потому что мужику слово — ветер, мужику показать надо. И тут, как нарочно, вспомнилось сашкино наставление с крыльца, перед самым отъездом, про упрямых мельников.
Ты приехал не спорить, ты приехал показать, сказал тогда Сашка. Поставь два хлеба рядом и уйди пить квас.
Со скотниками выходила та же наука, только хлебом тут был подсвинок. Купить своих, кормить высевками на виду у всей округи, и к осени пусть округа сама сравнит своего борова с их откормленным. Серебро на это лежало в сенях, но трогать его было боязно. А ну как падёж, а ну как не пойдёт привес, дед заест до костей, и перед Сашкой краснеть. Тимка пожевал губу и решил, что пробовать будет малым числом, с десяток голов. Малая проба дешевле большого спора.
Оставалось ещё что-то, краем, про сам бугор. Строить-то строят, а земля под бугром…
Додумать он не успел, потому что на угоре заскрипело. Пахом вернулся.
Холста он привёз целый тюк, готовых мешков три десятка, весы с клеймом и гири, за которые ручался уездный весовщик. Тимка оглядел добычу, кивнул и сказал то, что собирался сказать с полудня.
— Распрягай. Вечерять будем у тебя, и думать будем у тебя, потому что до завтра это всё не ждёт.
В избе собрались впятером, но Лукерья Пахомовна сперва накормила всех щами, потому что совет на пустое брюхо у неё в избе был делом невозможным.
Ели быстро. Даже дед, любивший за столом степенность, нынче работал ложкой по-молодому, и по этой общей спешке Тимка видел, что людей не надо раскачивать. День всех прокатил так, что каждый сам понимал, зачем позвали.
— Ну, — сказал Пахом, отставляя миску. — Сказывай, Тимофей. С чего начинать станем?
— С того, что завтра утром очередь встанет длиннее нынешней. — Тимка отодвинул огарок на середину стола. — Слух расходится кругами, как по воде, и каждый день будет шире. Это счастье, только счастье надо успевать разгребать. Я за день насчитал четыре узких места, и все четыре надо обговорить, чтобы завтра расшивать руками. Говорю по порядку, а вы меня бейте, где я в деле дурак.
— Побьём, — пообещал дед. — Говори.
— Первое. Мука лежит по сеням и под навесами, а ей нужна крыша. Амбар, большой, с настилом от земли, чтобы продувало понизу. Ставить начинаем завтра.
— На бугре, при дороге, — сказал Пахом сразу, потому что думал об этом, видать, с утра. — Сухое место, воз подогнать удобно, и от реки повыше.
— От реки повыше, это верно, — дед пожевал губами. — Только настил подымай на локоть, не меньше. Мука дышит, ей снизу воздух нужен. И щели в венцах не конопатить наглухо, пусть тянет.
— Вот ты и будешь принимать работу, раз понимаешь. Рубить — Данила десятником, людей сам наберёт. Плата подённая, деньгами, по субботам.
Данила заёрзал на лавке.
— Тимофей, это как же. За своё, за деревенское, да деньги брать. Мужики засмеют, скажут, Данила с соседей шкуру дерёт…
— А ты им объясни, что амбар не деревенский. — Тимка глядел на него спокойно. — Амбар синдикатский, под казённую муку, и рубишь ты его не соседу, а державе. Это служба, Данила. За службу платят везде, от гридня до писаря, и только дурак служит за спасибо. Кто засмеёт, пусть приходит ко мне, я ему посчитаю, сколько его смех стоит.
— Служба, — повторил Данила медленно. Слово было уважительное, и легло на душу как надо. — Ну, коли служба…
— Второе. Мешки и мера. — Тимка повернулся к Лукерье. — Холст приехал, и с завтрашнего дня нам нужна швейная артель, чтобы шить мешок единой меры. Возьмёшься собрать?
— Да хоть нынче кликну. — Лукерья даже руками всплеснула. — Шесть дворов сядут, не вставая. Токмо, Тимофей, плата бабам тоже пойдёт? А то мужикам, вишь, служба, а бабам, как всегда, спасибо?
— С мешка платить буду, сколько сшила, столько получила. И Марью-вдову к тебе старшей по знаку. Пусть на каждом мешке выводит углём колесо и колос, я ей покажу как. Товар наш должен иметь лицо, чтобы в столице спрашивали не белую муку, а ту, что с колесом.
— Ишь ты. — Дед хмыкнул в бороду. — Колесо и колос. Складно.
— Третье про меру. С завтрашнего дня продаём на вес и взвешиваем при купце. Пахом Ерофеич у весов старшим. А то нынче один купчина мне до вечера доказывал, что его мешок и есть правильная мера, а мешок у него, между прочим, с телёнка.
Посмеялись. Тимка переждал смех и выложил четвёртое, ради которого, по чести, и собирал совет.
