Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 10
Задача, стало быть, такая — выжить малолетку тихо, без шума и без грязи на родовом имени. Лучше того — не выжить даже, а принудить. Пусть сам поймёт, что без Колычевых ему на этой земле не стоять, и придёт договариваться, и вот тогда Фрол Акимович продиктует условия. Наука с шелками переедет на правильные мельницы по доброму согласию, при свидетелях, комар носа не подточит. Нужен только правильный рычаг. Фрол перебирал строку за строкой и не находил.
Рычаг нашёлся сам, на переправе.
Кобылка вошла в брод. Высокая шла вода, полная, майская. Фрол глянул вниз привычным глазом и привычно же отметил, что река играет, значит мельницам добро.
И вдруг в голове повернулось.
Мельницам добро. А без воды мельнице смерть.
Он остановил кобылку посреди брода и сидел, слушая, как бежит под ним река. Бежала она из-за леса, с верхов. А на верхах, в двух верстах выше Замошья, стояла на этой самой реке колычевская мельница, и при ней запруда, и затворы, и мельник Корней, который кормится с батюшкиной руки. Щенка нельзя тронуть ни силой, ни словом. А воду — воду можно просто придержать. На своей запруде и для своей надобности. Лето впереди сухое, пруд копить — дело хозяйское, доброе. Кто попрекнёт? А колесо внизу встанет само и будет стоять, пока хозяин колеса не поймёт, чья вода его кормила.
Вот оно решение. Правильное и хозяйственное. И свернул с домашнего тракта на верхнюю дорогу, к мельнице Корнея.
Верхняя мельница стучала на всю реку.
Мельник Корней вышел навстречу, вытирая руки о белый от муки запон. Был он мужик основательный, лет пятидесяти, при трёх сыновьях. Фрола он уважал без страха, потому что хозяйский сын ни разу не обсчитал его и не наорал попусту, а такое мельники ценят выше ласки.
— Фрол Акимыч! Милости просим. С делом или проездом?
— С делом, Корней. Пройдёмся.
Они прошли к запруде. Пруд стоял полный, тёмный, и лишняя вода уходила через гребень весёлым языком. Фрол поглядел на этот язык, как на серебро, которое сыплется мимо сундука.
— Слыхал, чего в Замошье деется?
— Да как не слыхать. — Корней хмыкнул в бороду, осторожно, прощупывая, куда хозяйский сын повернёт. — Вся волость гудит. Белая мука, бают, через шёлк сеяна. Мужики возами туда зерно прут, деньгу живую дают… Чудно. Это что ж за мастер такой выискался, на велишкиной-то рухляди?
— Мастер знатный, врать не стану. — Фрол сказал это спокойно, и спокойствие далось ему дешевле, чем он ждал. — Только ты, Корней, не с того конца глядишь. Ты глядишь, как все, разинув рот. А ты своим концом погляди, мельницким. Этот мастер к нам ехал. По синдикатскому листу ему положено было наши мельницы поднимать. Твою, Корней, в первую голову, ты у нас старший. Тебе камни перебить под новый помол, тебя выучить, при тебе сита поставить. Твоя мельница должна была ту муку давать, Корней. Так на Совете писано было. А вышло как? Мастер поднял велишкину рухлядь, сидит там со своим Синдикатом и под себя гребёт. Купцы уже к нему в очередь записываются, слыхал? А теперь посчитай со мной, ты мужик с головой. Серая мука в уезде за одну седмицу на четверть помягчела. Я нынче сам возил, я знаю. Это чей хлеб дешевеет, Корней? Твой дешевеет и мой тоже. Помольцы как узнают дорогу в Замошье, так и повезут туда, где белая, а к тебе останутся ездить одни старики по привычке. Год пройдёт, и будет твоя мельница стоять, как велишкина десять лет стояла. Только Велишка один сидел, бобылём, а у тебя трое сыновей при камнях. Их куда? Да и мы по миру пойдем, потому что другие две мельницы тоже встанут.
Корней молчал. Весёлый язык воды через гребень шумел между ними, и мельник смотрел на эту воду уже без всякого веселья.
— Так, может… — он поскрёб бороду, — может, договориться с ним, Фрол Акимыч? Мастер-то, бают, молодой совсем. По-соседски бы, по-хорошему. Пусть и наши камни переберёт, раз обещано было.
— Ездил я по-хорошему. — Фрол усмехнулся одним углом рта, и усмешка вышла правдивой, потому что правда в этих словах была, только повёрнутая. — Третьего дня ездил, с поклоном. Так и так, говорю, проба удалась, честь тебе, переноси науку на большие мельницы, как уговорено. Знаешь, чего услышал? Хочешь муки — вставай в очередь. Это мне, Колычеву, на колычевской земле. — Он дал словам отлежаться. — Жёсткий он делец, Корней, вот что я тебе скажу. Молодой, да из ранних, слободской выучки. Своего не упустит, чужое приберёт и не поморщится. Нынче он на велишкиной сидит, завтра зерно всей волости под себя сгребёт, а послезавтра, помяни моё слово, и до мельниц дотянется. До твоей первой, ты ближе всех.
Он говорил и видел, как слова ложатся куда надо. Корней был мужик честный, но честность у мужика кончается там, где начинается страх за своих. А страх Фрол ему сейчас выложил добротный, со всех сторон обоснованный, и главное — ни в одном слове не соврал. Повернул только как надо.
— И чего ж теперь? — глухо спросил Корней.
— А теперь — хозяйство. — Фрол кивнул на затворы. — Лето сухим обещается. Приспусти затворы и копи пруд. Воду нам беречь надо.
Мельник поглядел на него. Он всё понял, конечно, потому что всю жизнь стоял на этой реке и знал её, как свою ладонь, и знал, что станет с нижним колесом, когда верхний пруд начнёт копить.
— Не по-людски это, Фрол Акимыч, — сказал он тихо. — По реке живём. Сосед соседу воду искони не запирал. Худая слава про такое ходит.
— А по-людски — это как? — Фрол не повысил голоса. — По-людски — это когда у тебя кусок изо рта тянут, а ты стоишь и кланяешься? Я ему худа не делаю, Корней. Я его за стол сажаю. Постоит у него колесо седмицу, остынет парень, посчитает — и сам приедет договариваться, по-доброму, как сразу надо было. Наука переедет на наши мельницы, как по листу положено. Тебе камни перебьют первому, сита поставят, и белую муку будешь давать ты, на законном месте. В гору пойдёшь, Корней. А велишкина рухлядь пусть мелет себе дальше, что намелет, никто у неё не отнимает. Вода только… вода нынче дорогая, потому надо придержать.
Корней стоял, мял запон и смотрел на пруд.
— Семеро у меня, — сказал он наконец, непонятно к чему, и Фрол понял, что дожал. — Ладно. Воля хозяйская… Одно скажи, Фрол Акимыч. Аким Захарыч про то знает? А то сушить соседей — дело памятное, с меня же потом и спросится.
— А ты думаешь, я по жаре для своего удовольствия езжу? — спросил Фрол, глядя ему в глаза.
И опять не соврал ни словом.
— Тогда вот ещё что. — Корней вздохнул, сдавшись окончательно. — Пруд у меня не бездонный. Я затворы придержу, да вода-то прибывает, май на дворе. Через край пойдёт, плотину лизать станет. Ночами сбрасывать придётся, хочешь не хочешь.
— Ночами и сбрасывай. — Фрол уже садился в седло. — Днём держи, ночью спускай, твоё мельницкое дело, тебе виднее. Батюшке я про усердие твоё скажу.
Затворы опускались тяжело, со скрипом, и вода под ними вспучилась, заворочалась и встала. Язык через гребень истончился до нитки. Фрол тронул кобылку и с угора оглянулся один раз.
Не война, повторил он себе. Просто вода. А вода ничья, покуда на твоей земле.
Дома Фрол расседлывал кобылку сам, как привык с мальчишества, и тут его Степан и подловил.
Брат вывернулся из-за угла конюшни, воровато оглянувшись на двор, и по этой оглядке Фрол сразу понял, что разговор будет не для батюшкиных ушей. Степан вторые сутки ходил, как квашня через край. Его распирало.
— Ну чего? — спросил он жарким шёпотом. — Чего делать-то будем, Фрол? Я ж видал, как ты оттуда воротился. Нас при смердах — носом в грязь, а мы терпим⁈ Вся волость уже языки чешет. Слободской, бают, колычевских с двора завернул, как собак… Давай я съезжу, а? Тихо, ночью, с Прошкой да с Косым. Рухлядь ихнюю по брёвнышку, шелка эти в реку, и пусть он потом мелет чем хочет!
— Съездит он. — Фрол снял седло, не оборачиваясь. — Ночью. С Косым. А к утру вся волость будет знать, чья работа, потому что Косой твой за чаркой родную мать продаст. И станут Колычевы по всему уезду татями ночными. Триста лет рода — псу под хвост, за одну твою ночь. Ты этого хочешь?
