Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 7
— А меня снарядил на заре. — Лёнька дочистил миску и сел прямее. — Я как выезжал, у весов уже первый воз стоял. На словах велено так. Стоим крепко. Подмоги не просим. Просим обоз.
— Доклад принят. Доедай кашу.
И я достал письмо.
Писал Тимка, как говорил, без кружев, и десять строк я прочёл быстро. Мука поставлена, выход добрый, образцы при гонце. Дед Велишка в деле, мельница его, голова светлая. Колычев от своих мельниц отказал сам, а теперь грозится через сына. Решили они работать без Колычева. Зерно скупают, муку продают, на то просит обоз поскорее и серебра под оборот.
Подмоги не прошу. Стоим крепко.
Хороший ход, в такой ситуации. Правильный ход и наглый до одурения. Моя школа.
А ниже подписи стояла ещё строчка, и её я перечитал трижды.
«Хлеб тут уже хвалят. Приезжай попробовать сам».
Раньше этот пацан дрался в подворотне за пригоршню муки. Теперь он мукой объявлял войну боярскому роду и просил у меня не выручки, а подвод под товар. Я сидел над десятью строками, и внутри у меня стояла распирающая гордость, какой не дала мне в этом мире ещё ни одна грамота.
— Образцы же! — вспомнил Лёнька и полез в суму.
Четыре холщовых мешочка легли на стол. Я развязал верхний, поднёс ближе свечу. Мука стекла с пальцев дымом, и огонёк просветил струйку насквозь. Я растёр щепоть у уха и послушал, как она скрипит. Лизнул. Помол шёл ровный, сеяно было чисто, без отруба и без горечи, а сладость стояла пшеничная, какой я в этом мире не встречал ни разу. В столице такой муки не было. У южан, подозреваю, тоже.
— Дай-ка. — Всеволод забрал у меня письмо и прочёл его, против обыкновения, медленно. Потом разгладил листок ладонью. — Та-ак. Вот, значит, что у нас началось… Колычев. А я всё ждал, кто первым решит, что лист — бумага. Думал, кто покрупнее решится. А оно вон откуда вылезло. С мельниц.
— Торговая война, государь. Самая обыкновенная.
— Обыкновенная. — Он побарабанил пальцами по столу. — Только у твоего пацана против целого рода — дед, деревня да три кольчуги. Хочешь, грамоту отпишу? Одну малую грамоту, и Колычев твой к утру шёлковый станет, со всеми сыновьями.
— Не хочу.
— Знал, что откажешься. А всё ж послушаю почему.
— Потому что тогда Синдикат встанет на страхе, а страх — товар скоропортящийся. Торговую войну надо выигрывать торгом, чтобы округа видела, чем кончается поход против Синдиката. Тогда второй желающий сам не родится. — Я убрал письмо за пазуху. — И потом, государь. Там мой пацан. Я его учил. Дай поглядеть, чему выучил.
— Поглядеть. Издаля?
— Зачем издали. — Я поднялся. — Утром свернём, съездим, глянем, раз просит. У Стрешнева его травы сто лет росли, ещё постоят. А Тучкову отпишу сей же час, гонца Радко снарядит. Пусть гонит в Замошье обоз под муку, и серебро под скупку пусть с обозом едет. Тимофей просил подводы — будут ему подводы. Раньше, чем он ждёт.
— А сам, выходит, следом.
— А сам следом. Лёнька, слышишь меня? Отоспишься — поедешь при караване, дорогу покажешь.
— А Тимофею чего передать? — Лёнька уже клевал носом, но службу помнил, хоть и не дошло, что мы с ним поедем. — Он же спросит, чего на словах.
— Ничего на словах. Я сам скажу. Иди мойся, и спать ложись.
Ночью мне не спалось.
Я вышел на крыльцо с белым мешочком, сыпал муку с ладони на ладонь и слушал её морозный скрип в тёплой майской темноте. Про Тимку не думалось, за Тимку я был спокоен. Думалось про Колычева.
Я этого мужика видел на Совете. Жёсткий, цепкий, из тех, кто кивает только когда ему выгодно. Лист он брал с лицом хозяина, который прикинул барыш и уже всё решил.
Но вот взял и развернулся на пол дороги, стоило до дома доехать. Сперва отказал моему сыну. Потом дал пацану дедову рухлядь. А когда из рухляди потекло белое золото, вынудил Тимку начать воевать. Причём воевать всерьез, потому что я прекрасно понимал, что скрывается за таким письмом.
С огнём решил играть Аким Захарович. Так дела не делаются. Если ты взялся за дело, так будь добр следовать уговору. А так как ты поступил, только поганые дельцы поступают.
Да еще и парня кошмарить решил. Нашел с кем воевать.
Вот и ответишь мне за это всё, Аким Захарович. И, может быть, я тебе даже ничего не сломаю.
Глава 4
Разбудил Тимку не петух, а скрип.
Скрипело на угоре, скрипело у запруды, скрипело, кажется, по всей замошинской дороге разом. Он вышел на крыльцо с рубахой в руках — и застыл. Возы стояли от мельницы до поворота. Вчерашняя очередь против нынешней была так, детская игра, потому что за ночь к весам съехалась, похоже, половина волости, и хвост всё рос, потому что с угора, из рассветного тумана, выползали новые телеги.
— Это чего ж деется, — сказал за спиной дед Велишка. Он уже стоял одетый, расчёсанный на две стороны, и глядел на очередь из-под ладони. — Пекарь. Они чего, сдурели все?
— Они не сдурели, дед. — Тимка натянул рубаху. — Серебро наше по дворам звенит, такое не утаишь. Да вчерашнее ещё… Про вчерашнее к утру уже вся округа знает, к обеду весь уезд будет знать.
— Про что — про вчерашнее?
— Про то, как пекарь колычевского сынка с мужиками завернул. — Тимка усмехнулся без веселья. — Народ, дед, он знаешь какой. Он десять лет глядел, кто кого. А теперь едет поглядеть на тех, кто не согнулся. Ну и зерно заодно продать, раз уж приехал.
Дед хмыкнул, расправил плечи и пошёл к весам царствовать.
До полудня Тимка не присел ни разу, потому что лавина — она лавина и есть.
Мельница встала под воду с первым светом и молола без продыху. Обученные ребята менялись у засыпки, бурат пел не смолкая, и белый сусек приходилось выгребать каждый час. А выгребать было некуда. Дедова клеть захлебнулась ещё вчера к ночи, муку ссыпали в чувалы и ставили в сенях, в избе, под навесом на жердях. Вскоре стало ясно, что так дальше нельзя: белая мука — не репа, ей сырость смерть.
А потом лопнул мешок.
Данила подымал его на плечо, и старая дерюга поползла по шву. Добрых четверть мешка белой крупчатки плеснуло на утоптанную землю. Над двором встало белое облако — и такая тишина, что слышно стало воду на колесе. Данила стоял над просыпью с лицом человека, уронившего икону. А дед Велишка подошёл, поглядел вниз, и Тимка впервые увидел, как у деда трясутся брови.
— Под ноги, — выговорил дед страшным шёпотом. — Её. В землю…
— Дед. — Тимка взял его за плечо. — Это не Данила виноват. Это я виноват. Товар княжеский, а тара нищенская. Погоди серчать, сейчас чиниться будем.
Чинились на ходу, советом у весов, не останавливая очереди.
— Пахом Ерофеич. — Тимка загибал пальцы. — Запрягай сейчас же и езжай в уезд. Первое что нам надо это холст, весь, какой найдёшь. Хоть лавку выкупи, деньги дам. Второе: мешков готовых скупить, сколько есть у кого, — бери не глядя, если что дома перешьём. Третье: весы добрые и гирь верных, клеймёных. Наши весы для зерна хороши, а муку мы нынче меряем, прости господи, «мешок да полмешка», а мешки у всех разные. Куприяну вчера на глазок сыпали, а сегодня купцов будет толпа, и каждый начнёт…
Договорить он не успел, потому что с угора заорал дозорный пацанёнок, состоявший при мельнице на жаловании:
— Бри-ички-и! Две! Не, три-и! Куда прё… Дяденька, в очередь!
Куприян Фомич, как выяснилось к полудню, честно отработал своё «первый». Он не просто расхвастался — он при всём мучном ряду разломил калач и при всём же ряду побожился, что взял всю партию и задаток оставил. Ряд сделал выводы за одну ночь. Теперь в Замошье катили его соседи по ряду, кумовья и злейшие друзья — и каждый гнал лошадей, потому что боялся опоздать к дележу.
Первым во двор вкатился толстяк на бричке, и с ходу, поверх голов очереди, заорал:
— Хозяин кто⁈ Мне бы муки вашей, белой! Всю беру!
— И я всю! — Из второй брички уже лез сухой, с козлиной бородкой. — Ты, Силантий, погоди, я раньше выехал!..
