Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 30

— А когда он вернётся? Что тогда говорить?

— Тогда и посмотрим, что ты захочешь сказать. — Аглая встала, подошла, поправила ей ворот одним точным движением. — Запомни главное, девочка. Сейчас они сватаются к печати. До тебя самой им дела нет, они тебя в лицо месяц назад не знали. Твоя забота — дожить до того, кто посватается к тебе без печати. Именно за тобой придёт.

Варя подняла голову. Тепло со щёк ушло разом, будто его сдуло.

— Вы что же… — она искала слова и злилась, что ищет. — Вы меня от него отводите? От Александра?

— Вот, — сказала Аглая с удовольствием. — Вот так и смотри на Жилина вечером. Половина дела сделана.

— Аглая Павловна!

— Сядь. — Она сама опустилась в кресло напротив, и голос у неё потеплел на один градус, ровно на сколько она умела. — Я не против твоего боярина, глупая. Такие, как он, родятся раз в сто лет. Я одного такого знала, мне хватило понять цену. — Она разгладила подол на колене. — Я против другого. Чтобы ты досталась ему, как изба по наследству. Потому что рядом стояла, потому что больше у тебя никого не было, потому что благодарная. Этого я не допущу, пока жива. Пусть и он к тебе сватается, как все. А ты — решай. Умеешь уже, я видела.

— А как я пойму… — Варя запнулась. — Которого?

— Поймёшь. — Аглая отвернулась к окну, и голос у неё стал ровнее обычного. — Я за свою жизнь поняла один раз. Хватило на двадцать лет вперёд.

Она постояла у окна, глядя на очередь внизу, потом обернулась, и Снежная Королева была уже на месте.

— Платье забираешь сегодня. В Ратушу пойдёшь в нём, серое прибавляет возраста и злости. И руки, Варвара. Руки на стол, не прятать. В них твоя сила.

* * *

К вечеру в Ратуше зажгли свечи, хотя за окнами ещё стояло серое весеннее небо. Варя пришла первой. Села за длинный стол под гербом, разложила бумаги по порядку, который продумала ещё днём, у Аглаи. Руки положила на столешницу, на виду.

Михаил Игнатьевич устроился по правую руку с чернильницей. На лавке у стены сидели двое из Совета, которые «случайно шли мимо»: Жилин при всей цепи, в парадном охабне, и Сомов, грустный, как осенняя муха. Сомов пришёл, потому что ждал беды. Он всегда её ждал, в этом было его счастье.

— Не к добру это, — сообщил он лавке. — Низовые наглеют. Помяните моё слово.

— Помянем, — согласился Жилин и стал смотреть на дверь.

Угрюмый открыл её ровно в срок. Ходырев вошёл широко, как входил, наверное, во все двери своей жизни. Был он грузный, борода веником, синий кафтан распахнут на груди. Он приготовился увидеть девку за прялкой. Зал его сбил. Он обвёл глазами стол, герб, посадника с пером, печать на серой ткани платья ему было не видно, зато видно было, что все здесь сидят, а стоять приготовлено ему. Он решил дожимать своё.

— Звала, хозяйка? — усмешка у него была во все зубы.

— Шапку, — сказала Варя.

— Чего?

— Шапку сними. В Ратуше перед печатью стоят простоволосыми. Порядок общий, он и для гостей писан.

Ходырев помедлил, прикидывая. Потом стянул шапку, смял в кулаке, и первая зарубка легла незаметно для него самого.

— Ермолай Ходырев, с низовых городов, — Варя взяла верхний лист. — Товар: железо полосовое, скобяной припас, три барки. Барки наняты у Щуки. Задаток дан за лабаз у пристани. Постой — на дворе у вдовы Акулины. Всё верно говорю?

Усмешка начала стоить Ходыреву труда. Он пожал плечами.

— Ну, верно. Торговый человек, не таюсь.

— Хорошо, что не таишься. — Варя отложила лист, взяла следующий. — Тогда и я не буду. В Копани за тобой вексель перед тамошней сотней. Потому ты и пришёл так нагло. Потому и место взял у самых ворот, чужое. Тебе распродаться надо быстро, Ермолай. Время твоё дорогое, дороже моего.

Стало тихо. Сомов перестал вздыхать. Ходырев смотрел на Варю, и по его лицу было видно, как внутри встаёт удивление, а потом опаска.

— Откуда… — начал он и осёкся.

— Город маленький, — сказала Варя. — Теперь о деле. Ты при въезде лист подписывал. Помнишь? Там, где старшой тебе ворота открывал.

— Подписывал какую-то… — он шевельнул пальцами. — Бумагу.

— Читать умеешь?

— Умею!

— А подписывать, выходит, не умеешь. — Варя произнесла это без яда, отчего вышло хуже всякого яда. На лавке тихо крякнул Жилин. — В том листе роспись мест и слово: кто встанет самовольно, платит за день вдвое против лучшей цены, а права на место лишается. Твоя подпись под этим стоит. Михаил Игнатьевич, покажите гостю его руку.

Посадник развернул лист через стол. Ходырев глянул на собственную подпись, размашистую, с хвостом, и побурел.

— Я к хозяину вашему приехал! — голос у него сорвался на пристанский. — К Веверину! Мужики в Копани говорили: там боярин дела ведёт, широкий человек, с ним столкуемся! А тут мне девка…

— Боярин, уезжая по Государеву указу, передал дела мне. — Варя накрыла печать ладонью. — И я стою перед тобой. Другого разговора в этом городе у тебя не будет, Ермолай. Ни у посадника, ни у Совета, ни у Щуки. Только здесь. Думай, с кем рядишься.

Ходырев думал. Было слышно, как потрескивает свеча, как за стеной сторож волочит по полу скамью. Шапка в его кулаке превратилась в жгут.

— Теперь слушай, как будет, — Варя убрала руку с печати. — За день на чужом месте платишь вдвое, серебром, сегодня. Деньги пойдут Лукичу, на чьём месте ты торговал его барыш. Сам встанешь у северных ворот, по общей росписи, место там есть. Железо твоё хорошее, его и от ворот разберут, город строится. А к открытию ярмарки, если распродашься чисто, поговорим о зимнем ряде. Мне в железном ряду постоянный человек нужен.

Он поднял голову. Этого он не ждал, и это добило его вернее штрафа.

— А не распродадусь?

— Распродашься. — Варя впервые за вечер улыбнулась, самым краем. — Я завтра старшому скажу, чтобы тебя в роспись на зиму записал. Купцы это увидят. К кому роспись вперёд на зиму, к тому и покупатель смелее идёт, сам знаешь.

Ходырев постоял ещё немного. Потом согнулся в поклоне.

— Прости, Варвара Михайловна. Дурака свалял с дороги.

— С дороги бывает, — сказала Варя. — Серебро занесёшь посаднику до темноты. Иди с Богом, Ермолай. Торгуй.

Дверь за ним закрылась. Угрюмый у косяка разглядывал собственные ногти с видом человека, которому опять не дали работы. Сомов обмахнулся платком.

— Это она у Веверина переняла, — шепнул он Жилину. — Один в один хватка.

— Дурень ты, Игнат, — Жилин смотрел на Варю через зал, задумчиво наматывая цепь на палец. — Веверин змей. С ним торговаться вообще страшно. Моргнуть не успеешь, как под его дудку пляшешь. А тут весы.

Он поднялся, одёрнул охабень и подошёл к столу, пока Михаил Игнатьевич пересыпал песком записи.

— Варвара Михайловна. Дозволь на днях зайти. Разговор есть… — он огладил бороду, — семейный, скажем так.

— Милости прошу, Ростислав Митрич, — ответила Варя ровно. — Чай у меня хороший.

Жилин поклонился и вышел довольный, а Варя сидела, держа руки на столе, и слушала себя. Утром от такого разговора у неё бы подпрыгнуло внутри. Сейчас там было спокойно. Она знала, зачем он придёт. Знала уже, что ответит. И только где-то глубоко, под самым спокойствием, шевельнулось что-то маленькое и спросило: а к тебе? Из-за тебя когда придут?

* * *

Домой она вернулась затемно. Угрюмый довёл до крыльца, буркнул своё «ну», что означало у него пожелание доброй ночи, и растворился в переулке. Дом спал. На столе под рушником стояла крынка молока с горбушкой.

Она прошла на второй этаж тихо, со свечой в руке. В кроватях сопели мальчишки, Федька во сне держал Сёмку за ухо, видно, горбушку так и не поделили. Маша спала в обнимку с куклой, а кукла смотрела в потолок строго, по-хозяйски. Аглая Павловна несла службу даже деревянная. Варя поправила сползшее одеяло и пошла к себе.

В своей комнате она села перед мутным зеркалом, вынула шпильки, расплела косу. Серое платье повесила бережно, расправив рукава, как учили. Потом сняла с пояса печать.