Шеф с системой. Передел (СИ), стр. 31

Серебро было тёплое, нагрелось за день у тела. Первые недели она, снимая печать по вечерам, всякий раз слышала площадь. Гул толпы, его голос поверх всего. Печать была тяжёлая первые три дня, он правду сказал. Его голос в ней жил дольше.

Варя положила серебро на стол и стала по привычке перебирать завтрашний день. Серебро от Ходырева записать в книгу. Старшому сказать про зимнюю роспись. Навесы у северных ворот. Жилину чай, да покрепче, разговор будет долгий. Она дошла до чая, потянулась загасить свечу — и замерла с поднятой рукой.

Утро. Каша, Петька, примерка, серый шёлк под булавками. Ратуша, свечи. Дорога домой через спящий город.

Весь день. От колодезного скрипа до этой свечи.

Она ни разу не вспомнила про него.

Варя медленно опустила руку. Взяла печать со стола, повертела, глядя, как бегает по серебру жёлтый свечной блик. Первый день за всё время с его отъезда. Голодной девчонкой в Слободке она думала про него, потому что он накормил. Потом думала, потому что рядом было тепло. Потом он уехал, а она продолжала думать каждый день, как дышала. И вот день прошёл целиком, полный до краёв, её собственный — а его в этом дне не было нигде.

Внутри стало просторно и страшно, как в доме, откуда вынесли мебель. То ли это была свобода. То ли она сегодня что-то предала, тихо, между делами, сама не заметив у какого порога.

Варя посидела ещё немного, держа печать в ладонях. Потом положила её на стол, ровно посередине, и задула свечу.

— Прости, — сказала она в темноту. И сама не знала, кому.

Глава 15

Ужин у Стрешневых всегда походил на малую ярмарку. Говорили все разом, слушали по очереди, а чаще никак. Дочка привычно устроилась так, чтобы видеть всех: батюшку во главе стола, матушку у блюда с пирогами, бабку у печного угла, где та сидела со своей миской и своим мнением.

Который день в доме жили одним словом. Веверин.

— … и встречу я его у ворот, с хлебом, — батюшка отложил ложку и приосанился. — И скажу: добро пожаловать, свет-государь Александр Владимирыч…

— Он боярин, — сказала матушка, не поднимая глаз от пирога. — Государь у нас один, и он к нам, слава Богу, не едет. Переучивай обратно.

— Я для почтения!

— Для почтения у тебя который день «свет-государь». Договоришься — заберут тебя за такое почтение, будем передачи возить.

Батюшка засопел и стал переучивать. По горнице поплыло «свет-боярин, свет-боярин», как молитва. Дочка прыснула в рукав. Ей было шестнадцать, и смешливость в ней сидела ближе к поверхности, чем почтение.

— А правда, что он один целый разбойный отряд побил? — спросила она. — Мне поповна сказывала, мол напали на Одоевских лихие люди, сто человек, а он их…

— Двадцать, — поправил батюшка со знанием дела. — Свояк писал, что двадцать.

— Сто! Поповне дьячок говорил, а дьячку — проезжий человек, который сам видел!

— Пока до нас доехало, стало сто, — матушка разрезала пирог. — К осени будет триста, и все с саблями. Слух что тесто, в дороге подходит.

— Ну сто не сто, — не сдался батюшка, — а варницу Одоевским он поставил, это верно. Соль, свояк пишет, вдвое подешевела. Вдвое! Понимать надо, какая это голова.

— Вот, — матушка отложила нож и посмотрела на мужа тем взглядом, от которого тот всегда делался меньше ростом. — Голова. Соль ставил, с лихими людьми воевал, полдержавы проехал. И теперь эта голова едет к нам. За травками. Ты сам-то веришь, Стрешнев?

— А за чем же ещё? — батюшка моргнул. — Писано же: по травяному делу…

— Мало ли что писано. Умный человек пишет одно, думает другое. Может, он под травки земли наши смотрит. Может, долю какую выдумал хитрую. Может…

— Может, невесту ищет! — выпалила дочка и сама испугалась, до того радостно это выскочило.

Стало тихо. Батюшка поперхнулся. Матушка медленно повернулась к дочери, и в её глазах уже считалось приданое, обозы и родство с половиной державы.

— А что, — сказала она совсем другим голосом. — Девка у нас справная…

— Дуры вы обе, — сказала бабка от печного угла.

Сказала она это буднично, не отрываясь от каши. Дочка закатила глаза. Сейчас начнётся.

— Матушка! — обиделся батюшка. — При дочери-то!

— А я при ней и говорю, пусть учится. — Бабка облизала ложку и ткнула ею в сторону стола. — Ты, Стрешнев, третий. Расшаркался — свет-боярин, свет-боярин. Эта в женихи его записала, не спросивши. Эта подвох ищет, где не клали. А человек вам русским языком отписал: еду по травяному делу.

— Так то ж для вежливости пишут…

— Для вежливости кланяются. А пишут для дела. — Бабка поднялась. Была она маленькая, сухая, и оказалась почему-то выше всех сидящих. — Сказал, за травами — значит, за травами. Стало быть, один он на всю державу и понял, что у вас тут под ногами растёт. Вы-то за всю жизнь не поняли.

— Да что там понимать, маменька, — дочка не удержалась. — Трава и трава. Сено.

Говорить этого не стоило. Бабка повернулась к ней всем корпусом.

— Сено, — повторила она. — Ну да. А с этого сена твой батюшка дом поставил, тебя одел и приданое тебе копит. Которое ты сейчас боярину столичному сватала, не жуя.

— Я не сватала!..

— Утром опять простынешь перед зеркалом в одной рубахе — столичную из себя строить, — бабка уже шла к дверям, и спорить с её спиной было бесполезно. — А столичные, к слову, травами и лечатся. Моими.

У дверей она остановилась, оглядела притихший стол и подвела итог:

— Сидите, репетируйте. Свет-бояре.

Дверь стукнула. Семья помолчала, сколько могла, то есть недолго.

— Характер, — вздохнул батюшка с уважением.

— В тебя, — сказала матушка.

— Она же моя мать, как в меня?

— А вот так. Наоборот оно не передаётся.

Батюшка подумал над этим, ничего не понял и вернулся к главному:

— Так. Ещё раз. Встречаю у ворот, с хлебом. Добро пожаловать… свет… — он зажмурился от усердия, — … Александр Владимирыч, боярин!

— К утру выучит, — сказала матушка дочери.

Дочка кивнула и подпёрла щёку ладонью. За окном стояли сушильни, за сушильнями темнел бор, и всё это она видела каждый день шестнадцать лет подряд. А где-то за бором лежала дорога, и по этой дороге сюда уже ехала, пылила, приближалась настоящая столичная жизнь. С боярином-франтом, про которого рассказывают сказки. С барышнями, которые знают, что нынче носят. С разговорами, в которых не будет ни сена, ни удоев, ни бабкиных поучений.

Два дня. Ну, может, три.

Она бы и одну ночь не спала, да молодость взяла своё — уснула, едва легла, и снилась ей столица, в которой она ни разу не была.

Добираться оказалось недалеко: сразу за их бором начиналась площадь, и она ничуть этому не удивилась. Столица была огромная, как три ярмарки разом. Терема стояли рядами, точь-в-точь амбары, только в лентах. По мостовой гуляли дамы, павами, под ручку с кавалерами, и на всех платьях пышнели рукава — такие же, как у поповны, только шёлковые. Она глянула на себя и успокоилась. На ней были такие же, значит, одета по моде.

Где-то играла музыка. Гусляры были ярмарочные, дед Кузьма с внуками, но в парче, и оттого звучали по-столичному.

А потом толпа расступилась.

— Веверин, — зашелестело над площадью. — Веверин, Веверин…

Он шёл прямо к ней, через всю столицу, в белом кафтане с серебром. Лицом боярин вышел в соседского Прошку, но во сне это было правильно и даже прекрасно, потому что никого красивее Прошки она в жизни не видала, а Веверину красивым быть полагалось по чину.

Боярин остановился в шаге, снял шапку и поклонился. Ей. При всех. Поповна в толпе лопалась от зависти.

— Сударыня, — сказал Веверин, беря её за руку. — Я объехал полдержавы. Я искал вас.

Сердце у неё поднялось куда-то к ушам и застучало там.

— Позвольте просить вашей…

— Руки? — выдохнула она.

— Травы, — сказал Веверин с глубоким чувством. — Мне сказывали, у вас лучшее сено в державе.

И вся столица — дамы, кавалеры, гусляры с дедом Кузьмой, сама поповна — разом поклонилась ей в пояс и грянула хором, торжественно, как на молебне: